Возможность счастья, отрицание смерти

Давным-давно, тридцать лет назад, я окончил педагогический университет имени Григория Сковороды. Летом 2022 года в центральный корпус университета прилетела российская ракета. Обгоревший памятник Сковороде лежал на университетском дворе посреди летнего Харькова. В свое время Сковорода учил счастью, тонко и деликатно советуя человеку прислушаться к самому себе, в себе самом находя все необходимое для того, чтобы почувствовать себя счастливым. И вот он лежал на горячем камне, возле разрушенных аудиторий, и это печальное зрелище вызывало множество вопросов. Например, такие: в самом ли деле мы должны кому-то доказывать свое право быть счастливыми? А может быть, наша потребность в счастье — нечто чрезмерное и неоправданное в мире, где возможны ракетные обстрелы жилых кварталов? И почему наши знания, наш опыт, опыт человечества, опыт многих поколений не способны уберечь нас от варварства?

Сергей Жадан во время выступления. Фото: Евгений Климакин / Новая Польша

Странно осознавать, но в этом году украинские университеты уже выпускают студентов, чье обучение полностью пришлось на годы полномасштабной войны. У кого-то из них была возможность ходить в аудитории и слушать лекции, которые прерывались воздушными тревогами, а кто-то (как студенты, например, харьковских университетов) занимался дистанционно. Тем не менее — у нас есть поколение, получившее образование в условиях войны. Что стоит за уточнением «в условиях войны»? Пустые университетские коридоры, преподаватели, взявшие в руки оружие, комендантский час, предупреждения о возможном обстреле. Но главное — сломанное время, смещенная перспектива, нарушенное будущее. Время, утратившее свою линейность, невозможность за что-то зацепиться, почва, выбитая из-под ног. Это неестественное и болезненное сосуществование двух реальностей — реальности войны и реальности нормальной, привычной жизни — о чем оно свидетельствует? Возможно, о том, что, столкнувшись с жестокостью и несправедливостью, мы все равно нуждаемся в базовых ценностях, классической философии, классическом искусстве. Или, наоборот, — о том, что никакая классическая философия, никакие наука и искусство не способны остановить убийцу, не в силах подавить потребность зла утверждаться за чужой счет, питаться чужой трагедией, заполнять собой чье-то пространство, чью-то жизнь, чье-то будущее.

Университет, на мой взгляд, — идеальное место, где уместно опираться на прошлое и говорить о будущем, не боясь звучать при этом смешно. Опыт мудрости и наследия, который стоит за нашими плечами — это весомое основание рассматривать историю как неотъемлемое наследие, из которого можно выбирать необходимые для каждого следующего поколения знания и концепции.

Университетские аудитории — это именно про перспективу, про уверенность, которая позволяет тебе строить жизненные планы, отталкиваясь от опыта как будто мудрого человечества. Приходя сюда впервые, ты так или иначе уже имеешь определенное видение своей жизни. Образование, как и любая другая форма инвестиций, — оно же вообще про будущее и его неизбежность. Неразумно жаждать получить знания о мире и не намереваться в этом мире оставаться. Образование так или иначе — про наивность и мужественость каждого следующего поколения, которое стремится довериться прошлому и не отводить взгляд от будущего. Вот только будущее не всегда радует — иногда оно откровенно пугает отсутствием в нем минимального здравомыслия и любви. Иногда его, это будущее, трудно разглядеть за руинами домов. Иногда будущее не просматривается сквозь мрак настоящего. Особенно когда ты выбираешь свое будущее в стране, которая отчаянно пытается защититься и отстоять свои интересы во времена, наполненные таким количеством боли и несправедливости, что само понятие будущего вызывает скептицизм и недоверие. Как можно пройти сквозь такую густую, концентрированную тьму, не потеряв себя? Как можно жить с памятью, наполненной таким количеством мрака? Вообще — насколько серьезны наши попытки выстроить прозрачную временную перспективу, стоя среди наших сожженных университетов?

Иногда кажется, что человечество довольно легко утратило чувство истории, что произошел некий временной сбой, и мы все еще находимся в темном закоулке ХХ века, тщетно пытаясь выбраться наружу. Иллюзия того, что всем нам хватило разума и совести, чтобы завершить ХХ век с его геноцидами и мясорубками, сыграла с Европой злую шутку. Оказалось, что мы вынесли из прошлого не только семейное наследие знаний и выводов, но и саморазрушительное бремя комплексов и фобий. Зло, как выяснилось, не относится к тому грузу, который можно оставить в прошлом. Мы так или иначе забираем его с собой. Мы можем его осуждать, мы можем его изучать, мы можем понимать его нехитрую природу — однако мы не можем от него окончательно отказаться, не можем договориться со своими безумными соседями о недопустимости сожженных улиц и разрушенных домов. Зло довольно легко мимикрирует и набирает силу в постоянно меняющихся обстоятельствах. Его легко возобновить с помощью ограничения и искажения информации, с помощью пропаганды и популизма. Его несложно накачать реваншизмом и шовинизмом, недальновидностью и общественной безответственностью. Более того — оставляя зло безнаказанным, мы обречены столкнуться с ним снова. Советская империя, один из главных монстров ХХ века, в своих нынешних географических очертаниях, в своем нынешнем психоэмоциональном состоянии — яркий и кровавый пример того, как безнаказанность зла, непроговоренность преступления и непризнание вины приводят к тому, что общество легко поддается новому всплеску несправедливости, новым убийствам, новым сумеркам истории. Философия в этом случае не помогает. А что помогает? Оружие тех, кто защищается, а еще — готовность долго, нестерпимо долго, на пределе возможного, держаться за потребность в справедливости, веря в конечность зла и в неизбежность наказания для преступников.

XXI век, который здесь, в этой части континента, смог создать за прошедшие десятилетия иллюзию относительного спокойствия, оказался ловушкой, отложенным продолжением той тьмы, которая накрывала европейские города сто лет назад. На самом деле эта чернота никуда не девалась, она просто ждала, чтобы приобрести естественную для нее форму. Но действительно ли у Европы не было шансов разглядеть в России последних десятилетий чудовище, готовящееся к очередному броску? На кого теперь пенять Европе, которая прозевала Чечню и Грузию, бесстыдно долго торгуясь с режимом, который даже не скрывал своих реваншистских амбиций, и которая вдруг обнаружила под боком угрозу новой континентальной войны? Вступая в новое столетие, мы оставили входную дверь открытой для демонов прошлого. И как следует в будущем изучать историю и философию, чтобы надежно обезопасить себя от возвращения этих демонов?

Университет — место, где хочется говорить о мудрости и сложности человека, о том, что у всех нас есть понимание того, чего мы хотим и к чему стремимся, иными словами — о том, что у нас есть стратегии. Причем — не стратегии выживания, а стратегии жизни. Есть ли у человечества стратегия? О чем вообще человечеству следовало бы задуматься, читая новости о возможности третьей мировой? Должно ли оно было почувствовать страх или, по крайней мере, удивление? И чему оно должно было бы удивиться в первую очередь? На мой взгляд, самым неожиданным (и потому столь болезненным) в условиях войны оказывается хрупкость того, что мы считаем основополагающим и незыблемым — хрупкость справедливости, уязвимость законности, иллюзорность безопасности. Ведь наиболее уязвимы те вещи, значимость которых обычно не очевидна. Например, культура. Или образование. Они не считаются приоритетными, от них отказываются в первую очередь, их отсутствие долгое время может оставаться незамеченным. А между тем их нехватка многое объясняет.

В прошлом веке наши с вами территории были ареной двух мировых войн. Сегодня Европа может позволить себе роскошь — не сталкиваться с этим злом непосредственно. Сегодня между российской армией и границами объединенной Европы остаются украинцы, напоминая своим ежедневным сопротивлением, где на самом деле проходят границы Европы.

Думаю, никто не готов однажды утром проснуться и увидеть за окном смерть. Но иногда ты должен делать выбор и защищать то, без чего жизнь теряет смысл, защищать свое право на будущее. В этом новом столетии мы, украинцы, вновь стали обществом с поколением, которое растет во время войны. С детьми, чье восприятие мира формируется во время воздушных тревог и блэкаутов. Фактически это война, которая запечатлевается в памяти, отпускается в будущее. Нам придется с этим жить. Нам придется с этим справляться. Мы вынуждены защищаться, отстаивая свое право на существование. А потому мы должны будем вернуть себе право на радость и счастье. Сковорода, которого мы здесь вспоминали, говорил, что источник несчастья — в нашей беспомощности. Сейчас нас вряд ли можно упрекнуть в беспомощности. Мне кажется, Украина сегодня довольно убедительно напоминает о том, какое большое значение в нашем довольно циничном и жестоком мире имеют такие вещи, как честность и ответственность. А еще кажется, что украинцы, которые сейчас отбиваются от врага, стараясь выстоять и сохранить себя, защищают то, что мы можем назвать нашим общим пространством, с его общими идеями, знаниями и историей. Сегодня мы, в значительной мере, защищаем не только свои университеты, но и университеты старой Европы, которая не всегда находит в себе смелость осудить зло. Впрочем, это уже тема для другого разговора. Мне лишь хотелось еще раз напомнить, что ежедневное сопротивление украинцев, — это не только боль и отчаяние. Оно также говорит о силе тех, кто имеет право быть счастливыми. И кто не собирается от этого права отказываться.

Переводчик с украинского Ольга Чехова