Дребезг алюминиевых баков разносится по коридору. Тяжелые, 25-литровые посудины мерно ударяют о ступеньки, когда баландёр — в тюремном жаргоне уголовник, раздающий пищу, — спускает их в подвал.
Дзынь, ступенька. Дзынь, еще одна. Эти глухие металлические удары вырывают пленных из полусна и прострации. На осунувшихся лицах появляется оживление — сейчас будет обед. Кто-то находит силы пошутить: интересно, что у нас сегодня в меню?
Другие подхватывают тему. Перечисляют блюда, рассказывают, где и когда их ели. Пока в коридоре звенят баки, можно хотя бы на мгновение мысленно перенестись в киевский ресторан, вареничную в Познани или стейк-бар в Днепре.
Куда угодно, только подальше от тюремной убогости.
Как-то раз Влад измерил камеру шагами: шесть метров в длину, три в ширину.
— Каких-то 18 квадратных метров. Дома у меня комната была больше, — заметил он.
И стал считать дальше.
— Если в камере 24 пленных, на каждого приходится 0,75 квадратного метра.
Бо́льшую часть этого пространства занимают двухъярусные нары. Никто ими не пользуется — металлические прутья больно врезаются в исхудавшие тела. Матрасов только семь (0,29 матраса на человека — продолжал считать Влад).
Влад. Фото: Мацей СтаникПо вечерам пленные раскладывают все матрасы на бетонном полу. Ложатся на бок, прижимаясь друг к другу. У тесноты есть один плюс: так теплее.
У единственного окна, прямо под потолком, разбито стекло. Зимой через него в камеру задувает ледяной ветер, и температура падает ниже нуля, что каждый раз отмечает Влад, указывая на замерзшую воду в кружке. Ночью иней поблескивает на кусках сине-зеленой краски, которая все еще держится на стенах.
В основном пленные молчат, оцепенев от холода и стискивающего нутро голода. Только услышав звяканье алюминиевых баков, возвещающее прием пищи, они ненадолго оживают.
Баландёр уже спустил баки в подвал и теперь слышно постанывающий скрип тележки и грохот открываемых кормушек — окошек, через которые дают еду.
«С таким нетерпением дети ждут Рождество», — думает Влад. Что может ждать пленный?
Завтрак — стакан молока, разбавленного водой.
Второй завтрак — два кусочка черного хлеба.
Обед — половник супа.
Ужин — три ложки перловки.
Все вместе — 500–600 калорий. Отвратительней всего обед. Мутная жижа без запаха и вкуса. Иногда в ней плавает листочек капусты, реже — кусок картошки или немного крупы. Пару раз попалась куриная кожа. Невообразимое счастье! Мясо! Витамины! Только у дежурного по камере проблема. Как справедливо поделить кожу, когда 24 пары голодных глаз следят за каждым движением?
Скрип тележки приближается. Уже явственно слышно голос баландёра.
— Игорек, — отмечает кто-то из пленных.
Баландёров в тюрьме несколько. Некоторые нейтральны, другие — пышут ненавистью. Игорек даст фору любому. Ему 23 года и у него приговор за торговлю оружием. Он низкорослый, весь ссохшийся от какой-то дряни, лицо никакое. Типичный донецкий гопник.
Когда он спускается в подвал к пленным, то чувствует себя богом — безраздельно властвует над половником. Он решает, кто получит суп со дна бака, а кто останется несолоно хлебавши.
Когда кормушка открывается, пленные встают по стойке смирно. Руки по швам, спина прямая, взгляд в пол.
— Ебаные хохлы! Жрать хотите? Тогда давайте спектакль!
Игорек любит чувствовать власть, но в отличие от охранников его фантазия крайне ограничена. Когда охранникам скучно, они раскладывают на столике орудия труда: резиновые дубинки, металлические линейки, пластиковые трубки. Пытают неспешно, с извращенной торжественностью. Совершенствуются в ремесле. Особым достижением считается, когда на теле пленного не остается ни одного места без синяка.
Воображение Игорька сводится к конкурсам: какая камера красивее споет гимн России или быстрее сделает 400 приседаний. Иногда за недостатком идей получше требует, чтобы ему показали пленного с самым маленьким пенисом. Или велит три часа лежать на ледяном полу.
На этот раз ему хочется концерта.
— Петь! — орет он в кормушку. Но подозрительно быстро сдается. Половник грохочет о стенки бака. Игорек уже протягивает дежурному пластиковое ведерко с жижей, как вдруг с силой швыряет его. Брызги летят во все стороны, суп выливается на пол.
— Чмошники! Сегодня обеда не будет! — захлебывается хохотом Игорек.
*
Конец сентября, в Украине аномальная жара. Ни капли дождя, лишь безжалостно палящее солнце, пожухлая трава, высохшие деревья. Вдоль шоссе тянутся поля почерневших подсолнухов. Их стебли все еще прямые, но головки печально склоняются к земле. Все это выглядит как декорации к фильму про апокалипсис.
Несколько дней назад Украина и Россия обменяли пленных в формате «103 на 103». В этой группе оказался Влад. Мы встречаемся с ним в центре для освобожденных пленных под Полтавой.
На просторной площадке фонтан, скамейки, беседки. В этой сельской идиллии будто привидения мелькают сгорбленные и болезненно худые силуэты. Огромные глаза на костистых лицах все еще насторожены и недоверчивы. Пленных держали в тюрьмах от Донецка по Сибирь, но кроме дат и географии их истории как две капли воды похожи одна на другую.
Ноги солдата, вернувшегося из плена. Фото: Мацей СтаникДоктор Валерий, директор центра:
— Все без исключения пережили голод и пытки. Возвращаются, потеряв 20–30 килограммов, но бывают случаи крайнего истощения. Некоторые парни теряют по 60–70 килограммов, они выглядят как с фотографий узников концлагерей. Прибавьте к этому мышечную атрофию, недостаточность внутренних органов, гниющие раны на ногах, грозящие ампутацией. О психологических травмах я даже не говорю.
Владу 27 лет, в российском плену он провел 848 дней. До плена: профессиональный спринтер, точеное тело. Сейчас: кости, дряблая кожа, дистрофия.
Влад:
— Адски больно, когда тебе ломают ребра, бьют током по гениталиям или вырывют ногти. Но боль в конце концов проходит, раны заживают, а голод не отпускает тебя ни на секунду. Убивает медленно, каждый день. Знаешь, что такое голодное безумие? Я расскажу, хотя многим потом будет стыдно. Мне тоже.
*
Камера в подвале, по коридору разносится лязг баков.
Влад кружит мыслями вокруг дома. В детстве он не понимал благоговейного отношения бабушки с дедушкой к хлебу.
Холодильник всегда полный, а они дрожат над каждой крошкой. Кусочек, упавший на пол, целуют, кладут обратно на стол. Немного странно, но, наверное, это травма после Голодомора.
Влад:
— В плену я понял: хлеб — это всё. Вопрос жизни и смерти. Валюта. Стратегия. Предмет ожесточенных боев и философских дискуссий.
Кормушка с грохотом открывается. Баландёр размашистым движением бросает дневную порцию: два ломтика хлеба на голову. Дежурный подрывается, чтобы схватить хлеб налету, но тот все равно приземляется на полу. Он темный, почти черный и всегда непропеченный. Разваливается на мелкие кусочки.
Пол липкий от грязи и подтеков из канализации. Дежурный собирает с него всё. Раздает более крупные куски, потом делит крошки.
Каждый плетется на свое место у стены. Дальше — вопрос стратегии.
Кто-то жадно заглатывает хлеб, лишь бы быстрее забить желудок. На минуту приходит облегчение. А когда в животе опять пусто, заливает водой. Потом мучается от поноса.
Другие едят над платочками из обрывков одежды, чтобы ни крошки не пропало. Потом платочки тщательно складывают, прячут в карман. За неделю можно собрать с пол столовой ложки таких крошек. Ценная добавка к супу.
Те, у кого есть сила воли, сушат хлеб. Черствый ломтик можно растянуть на целый день. Подъедать помаленьку, долго сосать, потом постепенно разжевывать. У них не бывает голодных панических приступов, но они никогда не чувствуют себя сытыми. Их голод стабильный. Постоянный, как зубная боль.
*
Центр для только что освобожденных пленных. Солнце печет, а на «Вольте» толстая спортивная кофта. Глядя на наши короткие рукава, он с недоверием спрашивает: неужели вам не холодно?
Так же, как и Влад, он попал в плен в день падения Мариуполя.
— Когда мы выходили из «Азовстали», нам говорили: Красный крест гарантирует безопасность. Плен будет почетным. Спустя год я весил 42 килограмма.
СИЗО в Таганроге. Время между подачей еды тянется, как резина. В головах туман, через который пробивается только одна мысль: еда, еда, еда!
У одного пленного блестят глаза. Он на полном серьезе заявляет: «Когда вернусь домой, пойду работать на шоколадную фабрику. Я буду стоять в конце конвейера и есть, сколько влезет».
Другой, немного поразмыслив, отвечает: «А я подпишу договор с пекарней. Мне каждый день будут привозить полный автобус хлеба. И я буду есть, есть, есть».
«Вольт» ловит себя на мысли, что они оба бредят. Он хочет заснуть, но на пустой желудок не получается. Тело одеревенело, нервы на пределе.
На ужин приносят перловку. Три ложки. Едва покрывают дно тарелки. Хочется съесть все тут же, но ты знаешь: это ничего не даст. Нет, лучше подождать. Вынимаешь из матраса припрятанную горбушку. Мешаешь мякиш с кашей, засовываешь обратно в горбушку. На третий день она будет полной.
Тогда остается выбрать подходящий момент. Не с утра — слишком быстро переваришь. В обед тоже нет — в любой момент могут забрать на допрос. Пара ударов электрошокером по яйцам — и все выблюешь. Три дня самопожертвований псу под хвост.
Нет, лучше съесть вечером. Лечь на нары. Закрыть глаза и потихоньку наслаждаться каждым кусочком. Чувствовать тепло и блаженство полного желудка. Проглотив последнее, отключиться. В следующий раз ты будешь сыт только через три дня.
*
Украинский солдат. Фото: Мацей Станик
Владислав Задорин:
— Помнишь культовое «Русский военный корабль, иди нахуй»? Я был там тогда, на острове Змеином. Попал в плен в первый день вторжения. Вернулся спустя 679 дней, потеряв 60 килограммов.
Теперь я знаю: нет такого, чего человек не съел бы с голода.
СИЗО в Курске. Каждое резкое движение чревато коллапсом. Чувствуешь что-то тошнотворно-сладкое во рту и вырубаешься. Следующий кадр: кто-то хлопает тебя по щекам.
Голод из фазы бреда и бессилия переходит в ярость. Больше нет ни этических принципов, ни отвращения. Есть животный инстинкт. И он велит: добудь еду!
Водишь голодным взглядом по камере. Для начала в расход идет туалетная бумага. Парни глотают ее по частям. Она заполняет желудок, но забивает кишечник. Они корчатся от боли, у них запоры и геморрой, но они продолжают есть бумагу.
Я беру зубную пасту. Мажу ее на хлеб — вкуснотища. Сладкая и фруктовая, как десерт. Желудок жжет, но я не могу удержаться. Жадно гляжу на кусок хозяйственного мыла на рукомойнике. Думаю: там наверняка есть белок. Россия — это же ментальный совок, наверняка они до сих пор производят мыло из собачьего жира.
Первым червяка ест Ромчик, 20-летний гвардеец. Типа в шутку, на слабо. Вскоре за червями выстраивается очередь. Мы разводим их под толчком, поливаем водой, чтобы лучше размножались. Этот мне, этот тебе.
Только помни: червей разжевывать нельзя. Они горькие.
Со временем парни начинают охотиться на мышей. Ночь, высыпаешь немного крошек на пол. Ждешь, пока раздастся попискивание. Вот, сейчас, сосредоточься. Нужно одно верное движение. Пластиковая тарелка опускается без промаха, мышь в ловушке.
Достаешь ее, оглушаешь. Утром свежуешь, внутренности выбрасываешь. Мяса немного. Тщательно обгрызаешь. Другие солдаты отворачиваются. Но в конце концов и они признают: у тех, кто ест мышей, не бывает голодных обмороков.
Я завидую этим парням, но не могу себя заставить. Смотрю на голубя, который иногда садится на подоконник. Я когда-то ел печеного. Могу и сырого.
Сыплю крошки между окном и решеткой. Сажусь в засаду за стеной. Одно стремительное движение — но перья выскальзывают из рук. Сегодня придется довольствоваться улиткой. Они вполне вкусные, только слизь неприятная. Я намазываю ее на кусочек хлеба.
*
Игорь:
— Когда-то я был успешным бизнесменом. У меня было свое дело, я занимался местной политикой. Все у меня получалось. Сейчас я чувствую себя никем. Человеком, лишенным достоинства.
Я провел в плену 801 день. Каждый был адом.
Не помню уже, сколько раз россияне вели меня на расстрел. Поначалу было как в фильмах о войне во Вьетнаме: нас держали в клетках, по колено в воде. Потом этапировали в колонию во Владимирской области.
Охранники с садистскими наклонностями. Хлеб приносят разрезанный неровно. Кто-то получает кусок побольше, кто-то поменьше. Инстинкт велит: борись за выживание. Люди бросаются друг на друга с кулаками. Охранники ржут.
Или еще пример: уже сутки мы не получаем хлеба. Суп пролетает сквозь желудок, как стакан теплой воды. Три ложки каши исчезают за секунду.
У кого-то с голодухи начинаются приступы паники, другие погружаются в апатию. Спят стоя. Вдруг открывается кормушка. Баландёр бросает в камеру буханки. Протираешь глаза от изумления, а на полу приземляются очередные.
По буханке на голову! Есть, есть, есть! Отрываешь куски, запихиваешь в рот.
Охранник приказывает: у вас есть время до вечерней переклички.
Смотришь на часы на стене: 15 минут, чтобы съесть целую буханку. Половину глотаешь, не пережевывая. Ты все равно голодный, но желудок скукожился до размера кулака. Чувствуешь, как щекочет пищевод. Судорожно соображаешь, как загнанный зверь. Спрятать остатки? Съесть их ночью? Но если охранник найдет, побьет до беспамятства. Отдать? Нет уж, лучше быть избитым, чем голодным.
Проходит час. Лица пленных бледные, как мел. Желудок не переваривает. Рвота, понос. Унитаз один, стоит в углу, ничем не огорожен. Кто-то садится, его уже дергает следующий:
— Вставай!
Другой не дождался. Вонь, невозможно дышать.
Кормушка с грохотом открывается. Охранник гогочет.
Ты уже понял, зачем все это было. Чувствуешь, что ты на самом дне.
*
Украинский солдат. Фото: Мацей Станик
Влад:
— Я не знал, что человек может есть рыбьи кости. Может. Хребет, хвост. Съешь все, в чем есть белок.
Как-то раз в супе плавала свиная кость. Мы ломали ее, сосали, грызли как псы. У некоторых крошились зубы. Они перекладывали на другую сторону и продолжали грызть.
Я мог бы съесть туалетную бумагу и даже мыло. Но в нашей камере не было таких роскошеств. Мы были голодные, оборванные и грязные.
Зима, температура в камере минусовая, а мы в футболках, шортах, рваных носках. Одежду мы получаем нестиранную, от нее несет потом и выделениями. В швах полно гнид. У нас зуд. После того, как выключают свет, пол в камере начинает ходить ходуном. Крысы, мыши, тараканы, клопы. По ночам мы раздираем укусы до крови, а утром встаем, покрытые гнойной коростой. Мы гнием заживо.
За 10 месяцев в донецкой тюрьме нас ни разу не вывели на прогулку. Только три раза позволили умыться. Лишь в бане я осознаю: мы превратились в скелеты, обтянутые бледной кожей.
Впалые щеки, острые ключицы, торчащие ребра, а животы вздутые и мягкие, как желе. Ноги отекли, похожи на колоды. Позже, уже после обмена, врач объяснит: это голодный, или белковый отек. Комплексное нарушение деятельности организма из-за недоедания. Во время Голодомора, когда регистрировать смерть по причине голода было запрещено, в документах записывали причину — отек.
Чувства притупляются. Зрение становится туннельным, видишь как будто через глазок. Слышишь все хуже. Постоянно кто-то теряет сознание. Нет сил подняться на третий этаж.
Тебе хочется только спать, но днем нельзя даже сесть. Мы учимся погружаться в летаргию стоя. Нет сил думать, ты не помнишь ни названий, ни дат.
Допрос, следователь спрашивает:
— Дата рождения матери?
— Не помню.
— Сколько полных лет?
— Не помню.
— Где служил? Номер части?
— Не помню.
Возвращаешься в камеру весь в крови. Ты на грани. В голове одна мысль: есть, есть, есть! Как далеко ты можешь зайти, чтобы наполнить желудок? Ты пытаешься держаться, думаешь о том, что когда-нибудь вернешься домой, но сможешь ли сам себе посмотреть в глаза?
*
Камера в подвале. Баландёр Игорек бросает ведро с супом на пол. Пленные апатично расходятся подпирать свой кусок стены. Но Сашка что-то задумал. Он пододвигается все ближе к мокрому пятну. Наклоняется, вроде что-то поднять. Как вдруг у него слетают тормоза — и он уже на четвереньках собирает с пола крупицы каши и листья капусты.
Картина вызывает отвращение, но все молчат.
Влад:
— С этого все началось.
Через несколько дней мы просыпаемся утром. Баландёр приносит «молочную кашу», иначе говоря, молочного цвета жижу. Парни вынимают из тумбочки черствый хлеб. И вдруг замирают. Все ломти надкусаны. На одном нет корки, в другом выеден мякиш. Воцаряется тишина. В камере одни азовцы.
В конце концов кто-то произносит:
— Наверное, крыса залезла.
Остальные поддакивают, но как-то неуверенно. Ночью сторожат. Сашку хватают на месте преступления. Совещаются. Что делать? Как наказать кого-то, с кем прошел ад на «Азовстали»? Но правила никто не отменял. Сашка получает выговор. Во второй раз — уборка вне очереди. В третий нервы не выдерживают. В ход идут кулаки.
Но с Сашки — как с гуся вода. Он уже по ту сторону. Ни с кем не разговаривает, глаза навыкате, во взгляде — голодное безумие. Он только и ждет момента, чтобы украсть чьи-то крошки.
Парни кладут хлеб в полиэтиленовые пакеты, прячут под подушкой. Тогда хлеб не сохнет, а покрывается плесенью. И так его едят. Их рвет, у них понос, но они едят.
*
«Вольт». Фото: Мацей Станик«Вольт»:
— Голод вызволял в человеке худшее.
В одной камере сидит мужик огромный, как гора. И отбирает у более слабых еду.
Другой продается за порцию супа.
Вечер. По коридору разносится голос Петра:
— Господин начальник! — по-русски единственная форма обращения к охраннику: — Разрешите двойную порцию, мне нужно восстановить силы перед вступлением в Вооруженные силы Российской Федерации!
Или:
— Господин начальник! Разрешите встречу со следователем. Я вспомнил, кто стрелял в гражданских на Донбассе.
Спустя час возвращается с мерзкой ухмылкой. У следователя на столе лежали конфеты.
— Будем сдавать тех, кого уже обменяли, — подговаривает других.
*
Владислав Задорин:
— Что ты можешь знать после двух лет в плену? Позиции? Или вооружение? Нет. Следователей не интересовали разведданные. Они на каждого вешали криминал. Убийства гражданских на Донбассе, изнасилования бабушек, распятые дети. Оруэлл такого бы не придумал.
Они выбирали в камерах самого слабого и пока его не сломают, издевались над всеми. Не давали еды, били сверх нормы. Давали понять: «Смотрите, это все из-за него».
Добившись желаемого, награждали любимчиков. Камера получала полные миски, дополнительные куски хлеба. Всегда за счет других. Если кто-то получал больше, кто-то другой оставался с пустым брюхом.
*
Влад:
— Мы все были близки к умопомешательству. Просыпаешься ночью, смотришь на друга, а он с застывшим лицом уставился в потолок. Ты ему что-то говоришь, он не отвечает.
Утром прислушиваешься к дребезгу алюминиевых баков. Тележка мерно поскрипывает. Ждешь порцию жижи. Какой в этом смысл? Съешь — продлишь себе агонию. Зачем так страдать?
Но убить себя еще сложнее, чем жить.
Один парень разобрал бритву. Пытался перерезать себе горло острием. Охранники избили его до бессознательного состояния. Другой вытащил веревку из штанов. Хотел повеситься. Веревка лопнула, он разбил голову.
*
Владислав Задорин:
— Это было летом 2023 года. Допрос, побои, электрошокер. Чувствую, что умираю. Во рту тошнотворная сладость, силы меня покидают. Вдруг меня охватывает ярость. Я срываюсь, бегу к охраннику. Или убейте, или выпустите! Я больше так не могу!
Очнулся я в карцере, совершенно голым. Стены и пол выложены резиной. Света нет, не понятно — день или ночь. Два дня я ничего не ел, ходил под себя.
*
«Вольт»:
— Охранник шутит: «Эй ты, Освенцим! Я бы тебя в печь отправил!»
Другие ржут, а потом называют нас нацистами. И морят голодом, колотят, унижают. Мы для них не люди. Сложнее всего самому в это не поверить.
Я научился контролировать мысли. Вместо еды думаю о семье. Представляю себе, что у меня кемпер, генератор, гриль, палатка, спальники, пенки и обязательно маленькая бензопила. В желудке сосет, а я отправляюсь с женой и сыном в путешествие по Европе.
*
Влад:
— Кто-то подчиняется животным инстинктам и низко падает, другие даже в этих бесчеловечных условиях остаются людьми. Температура в камере ниже нуля. Вода замерзает в стакане. Я угасаю. У меня больше нет сил. Мой командир, офицер, каждую ночь обнимает меня всем телом, согревает, растирает затекшие стопы. Мне не стыдно сказать: я с невестой не спал так близко. Он меня спас.
*
Камера в подвале.
В конце июля внезапно все меняется. Влад чувствует, что что-то не так. Охранники больше не бьют. Вместо следователя за столом сидит офицер.
— Едешь на обмен или остаешься? — спрашивает.
Оцепенение. Колени подгибаются.
— Еду, господин начальник!
*
Влад:
— Ночью не могу заснуть. Вслушиваюсь в каждый звук, доносящийся со двора. Через 10 дней меня переводят в другой изолятор. Я впервые за 10 месяцев вижу солнце. Оно слепит, глаза отвыкли от дневного света. Я хожу туда-обратно по тюремному двору. Кружу, возношусь над землей.
Часть пленных от эмоций не может произнести ни слова. Из других наоборот слова льются потоком. Последние часы — самые долгие. Только в самолете я чувствую облегчение. Это происходит на самом деле! Я выжил! Я возвращаюсь!
Обмен на границе. Эйфория, знакомые лица из бригады. Куда ни глянь — десятки пар рук протягивают тебе еду. Попробуй это, съешь то. Я беру два помидора. Вкусовые рецепторы взрываются. Первые овощи за два года.
Но эмоции быстро спадают.
*
Владислав Задорин:
— Первые дни я ел, меня рвало, я снова ел. Я ничего не чувствовал. Я представлял себе возвращение из плена как волнующую сцену. Объятия, слезы счастья. А во время первой встречи я смотрел на родителей как на чужих людей. Ноль эмоций. Ни хороших, ни плохих. Только стыд. И чувство вины. Был со мной в камере парень, крайне истощенный. Угасал с каждым днем. Он точно больше заслужил обмен, чем я.
Психолог объясняет мне: это чувство вины выжившего, это нормально. Говорят, нормально и то, что спустя год после обмена, когда я чувствую голод, у меня начинается паническая атака. Руки трясутся, сердце колотится как сумасшедшее. Сейчас откроется дверь, и меня снова поведут на допрос.
Я судорожно шарю по карманам. Где-то же должен быть «сникерс». Кусок, второй. Все хорошо. Ведь все же хорошо? Мне 25 лет, и я военный инвалид. Закрытая черепно-мозговая травма (слишком много бутылок разбили о голову), травма позвоночника (разбитые молотком диски), вырезанный желчный пузырь (у большинства пленных из-за недоедания развивается каменная болезнь).
*
Центр для освобожденных пленных. Просторная площадка, скамейки, беседки.
День Влада расписан по часам: анализы, капельницы, поездки по инстанциям.
Вроде самое плохое позади, но ты чувствуешь себя подавленным. Ничего не успеваешь. Ничего не понимаешь.
Близится время обеда. В столовой ждут домашние блюда. Жирный овощной суп, тушеная свинина с картошкой, салат со скумбрией и тертым сыром, компот, кофе, пирог. Белый хлеб с хрустящей корочкой. Можешь есть, сколько влезет, и все такое вкусное. Но желудок не справляется.
Влад ковыряет вилкой картошку. В голове сумбур. Подсознание кричит: ешь, ведь голод вернется. Тело говорит: стоп, картошка уже колом стоит в пищеводе.
Влад пытается встать из-за стола, но не может пошевелиться. Чувство вины давит, как скала. Он прекрасно знает, что сейчас происходит в подвале пленных. По коридору разносится дребезг баков. Баландёр переливает в ведро жижу без вкуса и запаха. Дежурный разделяет капустные листья.
Голод в российском плену убивает медленно, но прежде всего лишает достоинства.
Влад смотрит на полную тарелку. Заставляет себя съесть еще одну ложку.
*
Украина. СИЗО в Сумской области.
Начальник изолятора водит нас по камерам, в которых обмена ждут россияне, взятые в плен во время курской операции.
В каждой камере около полутора десятка человек. У стен двухъярусные нары, в центре — большой стол с лавками. Красный крест решил, что неогороженный туалет нарушает достоинство узников. Подбросили денег, СИЗО отремонтировали.
— Теперь они периодически возвращаются, чтобы взвесить россиян. Хотят знать, не похудели ли они, — говорит начальник тюрьмы.
По словам Игоря и «Вольта» сотрудники Красного креста также контролировали тюрьмы, в которых их содержали. Но они так ни разу и не добрались до их камер.
Октябрь 2024
P.S. Добропорядочный гражданин
Первый месяц на свободе был постоянной чередой: то эйфория, то страх.
Зато последующие два были адом в чистом виде.
Идешь в кафе — чувствуешь себя предателем.
Прокатился вечером за город — противно смотреть на себя в зеркало.
Они все еще там. В подвале.
А ты? Сидишь за столиком. Живешь.
Даже странно — скучаешь. Не по камере, по парням. По надежде.
Там были мечты, планы, несмотря ни на что. А здесь? Ты делаешь вид, что живешь.
Считаешь дни. Быстрее бы выйти из больницы, вернуться к своим. На войну.
*
Но прежде, чем Влад вернется, ему придется узнать, кем они были. Каждый из них.
Когда Служба безопасности показывает фото, он узнаёт каждого. Без колебаний.
Охранники. Один за другим.
Есть их фамилии. Даты рождения. Адреса. У этого двое детей. У того — дача за городом.
Влад смотрит на снимки и думает, что они выглядят совсем как люди. Семьи. Отпуск. Фотографии с моря.
Днем пытали. Вечером возвращались к родным.
Влад смотрит и думает: порой с людьми творятся странные вещи. Люди исчезают, происходят несчастные случаи. Что будет с ними? Время покажет.
Они еще встретятся.
*
Один взгляд на фото и Игорю становится нехорошо.
Она — брюнетка, среднего роста. Легкое платьице. Зажимает в руке ремешок от сумочки.
Второй рукой обнимает девочку. Семи, может, восьми лет.
Но речь не об этом.
Важнее всего он — стоит немного сбоку. Черные кожаные мокасины, белые носки. Рубашка обтягивает толстый живот. Потное лицо блестит на солнце.
Следователь задает вопрос:
— Узнаёшь?
Игорь аж подпрыгивает. Он узнал бы его везде!
Это он.
Алексей Викторович Хавецкий.
Родился 23 декабря 1989 года.
Муж. Отец.
Заместитель начальника по безопасности колонии №7 в Пакино Владимирской области Российской Федерации.
Любитель фэнтези.
О том, что Алексей любит красивые истории, а еще больше сценки, знали все в колонии.
Иногда он велел петь. Иногда танцевать. Потом — прижиматься друг к другу. Потом — без одежды.
— Красавцы, — говаривал он. — Ну, давай. Покажи, как это делают собачки.
Со временем к Алексею присоединились другие. Охранники. Тюремный врач.
С десяток мужиков. Благодарная публика.
— А что так тихо?
— Давай стони!
— Шевелись быстрее!
— Дрочи его!
После смены Алексей возвращался домой.
Невысокая брюнетка ставила на стол ужин. Дочка рассказывала, как там в школе.
Сценка: добропорядочный гражданин и его семья.
Редактор Ольга Чехова
