Последние метры

Эва сошла с поезда в Глодово и, стоя на перроне, озиралась по сторонам. Мужчина, который должен был ее встретить, не пришел. Вместе с ней из вагона вышел худощавый незнакомец. На небольших станциях люди часто сперва идут в одну сторону, а потом расходятся по своим домам. Эва пошла знакомой дорогой и ожидала, что мужчина позади просто ее обгонит.

«Я шла медленно и была уверена, что он меня опередит», — вспоминала она позже. Но незнакомец ее не обогнал.

Дальше память сохранила уже не лицо или шаги, а погоду. Возле дома сильно дуло, ветер сорвал с головы берет. Эва надела его — и потеряла сознание. В себя она пришла лишь через неделю. Когда ее смогли допросить, она сидела в постели, прислонившись к изголовью, с головой в бинтах. Самостоятельно по дому она еще не ходила: голова кружилась. После нападения она частично потеряла зрение.

В этом деле многие истории начинаются почти буднично. Женщина выходит из поезда или автобуса, возвращается с работы, идет на утреннюю смену или домой после встречи с друзьями. Ей остается пройти немного: несколько сот метров, иногда чуть больше. Она знает эту дорогу — поворот, тропинка, переход, последние дома перед своим двором. Но в конце 1970-х и в начале 1980-х на Поморье именно такие дороги стали вызывать наибольший страх.

Павел Тухлин, которого милиция впоследствии назовет «Скорпионом», нападал на женщин в 1975–1983 годах — в Гданьске, близ Старогард-Гданьского, в Скаршевах, Тчеве и других населнных пунктах Поморья. Всего с его именем связывают 22 эпизода, хотя не все из них удалось доказать в суде. Впрочем, приговор касался девяти убийств и 11 покушений.

«Выключи фонарик, а то он вернется»

26 ноября 1981 года Кристина вышла из дома около пяти утра. До автобусной остановки в Песенице было минут 15: оттуда она каждый день ездила в Старогард-Гданьский, на обувную фабрику Neptun. Ее муж Зигмунт после этого уже не ложился: сварил кофе, включил радио и сел на кухне.

Через несколько минут он услышал на лестнице торопливые шаги. В дверь постучал запыхавшийся сосед и крикнул, что Кристину кто-то сбил: она лежит в канаве, без сознания, в крови. Зигмунт натянул штаны на пижаму, обулся на босу ногу, накинул куртку и выбежал в темноту. Было холодно, шел мелкий снег. Он бежал вдоль дороги и кричал, что его супругу задавили.

Кристина была жива.

«Зигмунт, помоги мне встать! Выключи фонарик, а то он вернется и убьет нас обоих», — плакала она. Кристина шла по обочине к остановке, когда сзади подъехала машина и сбила ее. Потом водитель вышел, вырвал сумку, ударил Кристину по голове и поехал в сторону вокзала.

Пока они ждали скорую, на дороге вновь возник свет фар. Зигмунт махал, но «жук» Żuk — серия польских малотоннажных грузовых автомобилей (фургонов), выпускавшаяся на заводе грузовых автомобилей в Люблине в 1958–1998 годах. лишь притормозил и проехал мимо. Сосед успел осветить лицо водителя и грузовую часть автомобиля, где блеснули молочные бидоны. Машину связали с местным ПГР. Państwowe Gospodarstwo Rolne, PGR — крупное социалистическое сельскохозяйственное предприятие, находящееся в государственной собственности. Тогда еще казалось, что водителя быстро найдут.

Когда дорога перестает быть дорогой

Сперва эти нападения не складывались в одну историю. В середине 1970-х несколько женщин выжили после ударов, но их дела оставались отдельными эпизодами — в разных районах, папках, у разных следователей. Современных инструментов, которые могли бы быстро связать такие происшествия между собой, тогда не было: еще не существовало тестов ДНК, общих цифровых баз и профилирования в нынешнем понимании. Следы накапливались, но не всегда попадали туда, где могли бы сложиться в единую картину.

После нескольких нападений страх постепенно вошел в будничный распорядок. Женщин встречали после смены, провожали до автобусов, просили не ходить по малолюдным местам. Милиция проверяла мужчин, которые хотя бы приблизительно подходили под описание, опрашивала свидетелей и составляла фотороботы, но зацепиться было трудно: люди запоминали не столько внешность, сколько фрагменты — фигуру за спиной, мужчину у лестницы, велосипед, возле которого кто-то слишком долго возился, низко наклоненную голову.

Один из таких фрагментов остался в памяти женщины, которая встретила подозрительного мужчину в гданьском районе Седльце. Он обогнал ее на лестнице, обернулся и заговорил. Не ударил, не схватил, не назвался, но она запомнила его худое лицо с выступающими скулами на всю жизнь. Убежать ей удалось только потому, что сверху как раз спускались другие мужчины. Таких подробностей в деле было много, но они долгое время оставались разрозненными: лишь позже станет понятно, какие из них, в действительности, вели к Тухлину.

Первый молоток

Когда 10 ноября 1979 года близ Нестемпово нашли тело 20-летней Ирены, о «Скорпионе» еще не говорили. Для милиции это было жестокое убийство молодой женщины, для ее родителей — вечер, к которому они будут возвращаться снова и снова.

Накануне Ирена шла домой с двоюродной сестрой. По дороге девушки слышали шорох в лесу, видели велосипедиста, им было страшно, и они сами себя успокаивали. Сестра предлагала Ирене заночевать у нее, но та отказалась: до родительского дома было уже близко. Оставалось пройти лишь несколько сот метров.

В тот вечер родители не забили тревогу. Ирена и прежде оставалась ночевать у подруг или родственников, поэтому ее отсутствие до 22:00 не показалось необычным. Позже Анеля, ее мать, будет возвращаться не только к смерти дочери, но и к собственному спокойствию в ту ночь. «Я даже не волновалась, когда Иренка не вернулась до десяти», — говорила она. А потом добавляла: «Что же я за мать, если даже ничего на почувствовала?»

Тело Ирены первым заметил железнодорожник, который вез молоко в пункт приема. Лошадь вдруг начала нервничать, останавливаться и дергать телегу; мужчина подумал, что в траве притаилось какое-то животное. Лишь присмотревшись, он увидел неподвижную женскую фигуру. По пути к телефону он встретил отца Ирены — тот еще не знал, что через несколько минут увидит собственную дочь.

Рядом с местом преступления, в реке Радуне, следователи нашли молоток. Его металлическая часть была обмотана эластичным бинтом; один из следователей, уставший после многочасовой работы, не мог понять, зачем: чтобы приглушить звук удара? Ответ появится значительно позже. Более важным тогда казался другой след — выбитые на металле буквы ZNTK. Они вели к гданьскому «Предприятию по ремонту железнодорожного подвижного состава», где работали тысячи людей. Милиция проверяла работников, допрашивала кладовщиков и мастеров, но быстро уперлась в хаос заводского учета: молотки выдавали, ремонтировали, возвращали в оборот, а кражи на предприятии, по словам одного из работников, были таким же частым явлением, «как дождь в ноябре». Так что след был важным, но не прямым: стало известно, откуда взялся молоток, но не то, в чьих руках он оказался.

«Обычный» сосед

Павел Тухлин родился в 1946 году и вырос в деревне Гура неподалеку от Погудок (Старогардский повет). В семье было 11 детей, он был восьмым. После ареста Павел будет вспоминать отцовские побои, ночное недержание мочи, издевательства в школе и прозвище «пожарный». «Вся деревня знала, что я писаю в постель. Я не мог это контролировать. Из-за этого на деревенских вечерах девушки не хотели со мной танцевать. Когда я вежливо подходил и приглашал, они перебивали меня и говорили, что с вонючками не танцуют». Он также упоминал о заикании: его никто не лечил, и он просто пытался говорить медленнее.

Этот пласт биографии легко превратить в объяснение, но он таковым не является. Тяжелое детство, унижения, стыд и отверженность могли быть фоном, на котором формировались замкнутость и злоба; они не объясняют убийств и не снимают ответственности. В похожих условиях росли сотни детей, которые не стали убийцами. В случае Тухлина важно другое: между перенесенными им страданиями и насилием, которое он выбрал уже взрослым, пролегла граница, за которой чужая боль перестала для него что-то значить.

После переезда в Гданьск ночное недержание прекратилось. Тухлин работал физически, затем на ZNTK в гданьском районе Пшерубка: вначале жил в рабочем общежитии, потом женился, помогал по дому, ремонтировал, подрабатывал и иногда воровал по мелочи. Для части окружения он был чудаковатым и замкнутым, но не тем, в ком было бы легко распознать серийного убийцу. Эта внешняя непримечательность тоже работала против следствия. Искали человека по слухам и фотороботам, а рядом был мужчина, похожий на тысячи других: рабочий, мелкий вор, сосед, мастер на все руки.

Молчание и слухи

В начале 1980-х Польша жила в другой информационной реальности: военное положение, цензура, подконтрольная пресса и официальная пропаганда. В такой системе сообщить, что на Поморье годами орудует серийный убийца, означало признать не только само преступление, но и беспомощность государства.

После введения военного положения Служба безопасности и милиция были заняты, прежде всего, борьбой с «Солидарностью». В то же время, скрывать правду о нападениях становилось все труднее. У руководства гданьской милиции уже была экспертиза от Главной комендатуры гражданской милиции в Варшаве, из которой следовало, что на Побережье действует серийный убийца. Милиционеры знали об этом давно, но у политического руководства были другие приоритеты.

Официальные сообщения появлялись неспешно и аккуратно. После убийства в Скаршевах в декабре 1982 года поморские СМИ наконец опубликовали информацию о поисках преступника, но и тогда речь шла о конкретном случае, а не о многолетней серии. Газеты спрашивали: «Кто его видел?», но полная картина и дальше оставалась вне газетных полос.

То, чего не договаривали официально, дополняли слухи. На заводах и верфях говорили о психопате, который по ночам нападает на женщин. Женщины боялись выходить после наступления темноты, мужчины встречали жен и дочерей, на остановках внимательнее присматривались к незнакомцам.

Страх выходит на улицы

В Скаршевах этот страх однажды вечером едва не обернулся трагической ошибкой. Ксендз Пшигодзкий приехал к знакомому настоятелю без сутаны, в обычном пальто. Он ждал возле дома священника, мерз, ходил вокруг костела — и именно это показалось подозрительным троим мужчинам, выбежавшим из темноты. Ксендз ничего не успел сказать: его ударили между глаз, потом в живот.

Когда нападавшие поняли, кого избили, они начали извиняться. Они объяснили, что приняли его за мужчину, который «подстерегает очередную девушку». Священник отделался синяком и побоями, но сам этот случай свидетельствует о том, как далеко зашел страх.

На следующий день к ксендзу пришел капитан Юзеф Хухмала. Милиции нужна была не только информация, но и доверие. В небольшом сообществе у священника было то, чего часто не хватало милиции: к нему прислушивались. Хухмала просил передать прихожанам, чтобы они сообщали обо всем подозрительном — странном поведении мужчин, преследованиях, нападениях, даже о тех случаях, которые когда-то казались несущественными. Настоятель ответил коротко: в Скаршевах царит «настоящий психоз».

Карта, группа и криптоним

В милицейских кабинетах страх приобретал иной облик: карты Гданьского и Слупского воеводств с красными пометками на местах нападений. Следователи искали в этих точках логику — откуда мог приезжать нападавший, где выходил, почему выбирал именно эти дороги. Каждый новый случай добавлял деталь, но даже когда район поисков постепенно сужался, территория оставалась слишком большой.

В начале 1983 года была создана специальная оперативная группа. Она получила название «Скорпион» — по криптониму преступника: тот нападал из темноты и внезапно, так что это название соответствовало его образу действий. В группу вошли 11 преимущественно молодых сотрудников; руководили ею Стефан Хшановский и Станислав Цвек, а среди наиболее опытных был Юзеф Хухмала.

Следствие разрасталось вширь: сотни допросов, проверки работников ZNTK, анализ инструментов, фотороботы, патрули, отряды ЗОМО (милицейский спецназ) возле предприятий и на железнодорожных платформах. Все это должно было приблизить милицию к преступнику, но в потоке бумаг, людей и версий терялись детали, которые впоследствии покажутся очевидными. Самая трагическая из них — март 1980 года, когда после второго убийства Тухлина уже задержали. В Келпино-Гурне супруги Старчевские возвращались домой с автобуса: муж шел впереди с сумками, жена — следом, отставая на несколько метров. А за ней шел Тухлин, то приближаясь почти вплотную, то прячась за деревьями и кустами. Когда возле дома его заметили, он попытался сбежать, но его догнали, завели на веранду и вызвали милицию. После того, как Тухлина забрали, хозяин обнаружил на веранде тяжелую металлическую деталь от колес локомотива — предмет, которым можно было нанести смертельный удар. Скорее всего, Тухлин держал ее под пальто и незаметно выбросил во время задержания, хотя этого никто не видел. Старчевский передал в комендатуру и эту деталь, и записку о задержанном «любителе ночных прогулок». Но оба следа затерялись в бумагах, а на допросе Тухлин спокойно перевел разговор на совершенные им кражи.

Краденые свиньи, которые привели к убийце

На Тухлина вышли не благодаря приметной зацепке, а из-за мелкого воровства. В мае 1983 года сержант Кристина Цёлек, просматривая милицейские сводки, обратила внимание на дело об украденном кормозапарнике — большом баке, в котором в деревенском хозяйстве варили или запаривали картофель для свиней. Фигурантом был Павел Тухлин из Гуры, местный вор, уже известный милиции. Но внимание Цёлек привлекла не только сама кража: места, связанные с Тухлиным, совпадали с территорией нападений, а в документах обнаружилась и давняя запись о том, что несколько лет тому назад его уже задерживали после преследования женщины.

Когда подняли его старые фотографии, сходство с фотороботами стало слишком очевидным, чтобы его игнорировать. Но после нескольких ошибочных задержаний оперативная группа была вынуждена действовать аккуратнее. Поэтому дело о кормозапарнике использовали как повод приехать в хозяйство Тухлина: формально — в рамках обычной проверки, в действительности — чтобы посмотреть, нет ли у него в хлеву четырех молодых свиней, украденных в Любихово. Эти свиньи имели важное значение, потому что ранее в найденном после нападения желтом фургоне обнаружились следы животных: если поросята и в самом деле были у Тухлина, это связывало его с похищенным фургоном, а фургон — с нападением в Зелена-Гуре.

Так дело, которое долгое время опиралось на фотороботы, предположения и разрозненные следы, начало складываться в единую картину: кормозапарник дал повод приехать в хозяйство, следы свиней в фургоне вывели на украденных поросят, а старые фотографии Тухлина совпали с портретами нападавшего. Перелом произошел почти буднично: благодаря внимательному отношению к деталям, которые раньше существовали по отдельности.

Арест без легенды

Операцию по задержанию назначили на утро 31 мая 1983 года. Всю ночь за домом Тухлина велось наблюдение, а около 6:00 во двор в Гуре заехал «Фиат». Формально его брали по делу о краже кормозапарника. Милиционер попросил удостоверение личности и сообщил, что Тухлина задерживают. Тот удивился, но не протестовал: сказал лишь, что документы в доме. Они зашли в хату, Тухлин достал зеленый документ — и тогда на его руках защелкнулись наручники.

В этой сцене не было ни побега, ни погони, ни эффектного финала. Обычный двор, дело о краже, мужчина с постоянно опущенной головой — и обыск, во время которого нашли молоток, женские часы и золотые обручальные кольца. Для следствия это были улики. Для семей — вещи, которые могли принадлежать женщинам, не вернувшимся домой. После лет фотороботов, отрывочных описаний и разрозненных следов дело наконец обрело конкретные предметы, места и лицо.

Когда он заговорил

После ареста Тухлин начал давать показания — не сразу и неравномерно. На первых допросах он подолгу молчал, прикрывал рот рукой, говорил медленно, словно каждое предложение нужно было сначала протащить через себя. Магнитофон фиксировал не только слова, но и долгие паузы, иногда на несколько минут.

Его лексикон важен не для того, чтобы выдвинуть его в центр истории, а чтобы показать, как он сам преуменьшал то, что делал. Ночные выходы он называл «прогулками», сексуальное насилие — «ласками», удары молотком — «оглушением». Еще во время задержания в 1980 году он объяснял: «Я просто вышел прогуляться. Хотел подышать свежим воздухом… Ничего плохого не сделал».

После ареста эта манера говорить стала особенно заметной. «Молоток, с которым я нападал на женщин, был у меня до сегодняшнего дня. На нем были следы крови. Мне это не мешало. После прогулок я просто вытирал его о траву или тем, что попадалось под руку». Насилие в его рассказе распадалось на мелкие технические действия — взять, ударить, вытереть, пойти дальше.

Павел Тухлин во время следственного эксперимента. Источник: KFP

Тогда же выяснился и ответ на вопрос, не дававший покоя следователям после убийства Ирены: зачем он обмотал молоток бинтом. Не для того, чтобы приглушить звук удара. Просто холодный металл давил на живот, когда он прятал молоток за поясом. В этом объяснении не было ни тени раскаяния — лишь бытовое неудобство, которое он устранил перед нападением.

Во время выездов на места нападений Тухлин помнил детали, которые мог знать только преступник: где был ручей, где исчезли кусты, где зимой лежал снег, а летом уже колосилось зерно. Для следствия это имело огромное значение. Улик было немного: группа крови, отдельные волоски, молоток, украшения и часы потерпевших, обувь, отпечатки протекторов. Многие выжившие женщины из-за травм почти ничего не помнили. Поэтому каждая такая проверка могла либо укрепить дело, либо наоборот — показать, что его рассказ не выдерживает сопоставления с местом.

Сами эти выезды были небезопасными. Тухлин не просто показывал, что делал — он вживался в роль, а воспроизведение нападений, по словам Вуйцика, приводило его в болезненное возбуждение. Когда за следственными действиями наблюдали молодые стажерки из прокуратуры, он просил поставить одну из них на место потерпевшей, потому что так, мол, он сможет показать все «реалистичнее». Именно поэтому ему не давали настоящий молоток: вместо него был пенопластовый муляж. Следователи боялись не только побега или нападения на статисток, но и самосуда. В Скаршевах, где люди еще хорошо помнили убитых женщин, порядок во время выезда пришлось обеспечивать с помощью ЗОМО.

Процесс

Обвинительный акт был подписан 30 марта 1985 года. Дело слушал Воеводский суд в Гданьске, и интерес к нему был огромным. После публикаций о следственных экспериментах за номером газеты Głos Wybrzeża стояли очереди, о «Скорпионе» писала уже не только поморская, но и общепольская пресса. Для коммунистической пропаганды это была удобная история о большом успехе милиции. О том, что Тухлина уже задерживали в 1980 году и отпустили, в официальных сообщениях предпочитали не упоминать.

В суде Тухлин изменил тактику. После ознакомления с материалами дела стало ясно: у следствия было много зацепок, но не так много прямых доказательств. Были вещи потерпевших, молоток, отдельные следы, фотороботы, результаты следственных экспериментов и его собственные подробные показания. Но если убрать из этой конструкции признания, дело становилось значительно более уязвимым. Именно на этом Тухлин и попробовал сыграть: стал утверждать, что милиция заставила его говорить, а признался он якобы из-за обещания более мягкого наказания за кражи.

Таким образом процесс стал не простым повторением его показаний, а проверкой всей системы косвенных доказательств. Суд допрашивал свидетелей, потерпевших и милиционеров, сопоставлял его рассказы с вещами, местами, следами и результатами следственных экспериментов. На рассмотрение вынесли не все эпизоды, которые с ним связывали, а лишь те, где у следствия было за что зацепиться. Те дела, в которых были только подозрения и слишком мало зацепок, не вошли в состав обвинения.

Одним из центральных вопросов процесса была вменяемость. Эксперты не признали Тухлина невменяемым: не было выявлено психическое расстройство, которое лишало бы его способности осознавать свои действия или управлять ими. В публикациях о деле Тухлина эту границу обычно формулируют именно так: у него были глубокие нарушения личности, но он понимал, что делает, действовал целенаправленно и пытался избежать разоблачения.

5 августа 1985 года Воеводский суд в Гданьске признал Тухлина виновным в девяти убийствах и 11 покушениях на убийство и приговорил его к смертной казни. Верховный суд отклонил апелляцию, а коммунистические власти не воспользовалась правом помилования. Приговор был приведен в исполнение 25 мая 1987 года в гданьском следственном изоляторе на Курковой улице. Это была предпоследняя смертная казнь, совершенная в ПНР, и последний смертный приговор, приведенный в исполнение в Гданьске.

После приговора

В таких историях легко поставить точку на казни. Формально она завершила биографию Тухлина, но не то, что осталось после его нападений.

Остались женщины, которые выжили, но уже не вернулись к прежней жизни. Фелиция, одна из них, подверглась нападению осенью 1982 года. Она возвращалась от соседей и уже почти дошла до собственной калитки, ей оставалось пройти каких-то сто метров. «Я ничего не слышала… Было совсем тихо. Только дождь шумел. Ничего больше. И тогда меня несколько раз ударили по голове — и всё». После нападения малейшее усилие вызывало у нее тошноту и головокружение; она уже не могла самостоятельно сесть в автобус, а обычная лестница стала для нее препятствием.

Остались семьи, которые годами возвращались к воспоминаниям о последних вечерах и последних дорогах. Мужья, бежавшие в темноту, убежденные, что жену сбила машина. Матери, вспоминавшие моменты, когда они еще не чувствовали тревоги. И регион, где на какое-то время даже короткий путь домой перестал казаться безопасным.

Переводчик с украинского Сергей Лукин, редактор Ольга Чехова