Мария Шагури: Каково это — собрать больше 8 миллионов злотых на генераторы за 12 дней?
Ежи Вуйцик. Источник: Sestry.euЕжи Вуйцик: Я не ожидал, что за такое короткое время соберется такая огромная сумма. Сначала я предложил знакомым активистам объявить семидневный сбор средств. Говорю, если хотя бы на 10 штук соберем — уже хорошо. А они: нет, надо организовать больше тепла, 10 — слишком мало, попробуем купить 100! А это означало, что нужно собрать 400 тысяч злотых. Мы запустили сбор. И за один день на счете уже был миллион. А за 6 дней — уже 5 миллионов. В общей сложности мы получили более 60 тысяч донатов, и эта цифра постоянно растет.
МШ: Кого вы имеете в виду, говоря «мы»?
ЕВ: Несколько организаций и общественных движений, в частности «Евромайдан — Варшава», редакция Sestry.eu, фонды «Демократия», «Открытый диалог», Фонд Польского совета бизнеса и инициатива «Предприниматели помогают».
МШ: Как вы считаете, почему так много поляков, несмотря на антиукраинские настроения, присоединились к помощи Украине?
ЕВ: Я думаю, люди по своей природе очень добрые, и когда у их соседей случается беда, они не могут оставаться в стороне. Кроме того, поляки помнят, как они помогали в начале вторжения, сколько добра в них пробудилось, как ими восхищался весь мир. И, думаю, они хотят это добро воссоздать.
Большинство поляков знает войну из телевизора или интернета. Война — не их непосредственный опыт. Да, конечно, есть поляки-добровольцы, которые защищают Украину на фронте, есть польские волонтеры, которые постоянно возят помощь, польские военные корреспонденты, которые все время там, но их на самом деле не так много. Кроме того, большинство поляков, как ни крути, устало от темы войны.
А тут совсем другая ситуация: гражданские люди, их дети мерзнут в своих домах. Мы в Польше тоже чувствуем этот холод, когда выходим на улицы, примеряем на себя то, что переживают киевляне и жители других украинских городов. Так что этот опыт нам близок.
К тому же, сбор на тепло, а не на оружие. Я считаю, что на оружие нужно донатить, и много, однако не все разделают мое мнение. А тут тепло — очень человеческая, очень близкая всем тема, которая в определенном смысле выше любых разделов. Например, нам на генераторы для украинцев переводят средства отдельные представители правых политических сил, в частности, сторонники «Конфедерации» и Брауна. Но не афишируют этого.
МШ: Что уже удалось купить на собранные средства?
ЕВ: Процесс продолжается непрерывно, сейчас это уже эффект снежного кома. Две первые фуры с 230 генераторами уже в Украине. У самых больших мощность 600 киловатт — они способны обеспечить питание нескольким квартирам и даже промышленным, социальным объектам: детским садам, школам, больницам. И такую помощь мы будем отправлять каждый день, пока продолжается сбор средств.
Первая партия генераторов, приобретенная за собранные средства. Источник: Natalia Panchenko / FacebookМШ: Вы помогаете украинцам с первых дней полномасштабной войны. С чего все началось?
ЕВ: С границы и детей. В один из первых дней мне позвонила незнакомая украинка — она знала, что я журналист, кто-то дал ей мой номер. Она попросила забрать с границы в Варшаву троих маленьких детей. Их папа на фронте, мама только что умерла от рака. Они сами откуда-то из Киева, кто-то их перевозит во Львов, потом няня привезет на польскую границу, откуда я должен перевезти их в Варшаву, а из Варшавы они отправятся к тете в Испанию. Я, конечно, без колебаний поехал на границу. Долго ждал. Наконец они приехали. Смотрю: няня держит за руки этих детей. У них с собой — лишь маленькие школьные рюкзачки и пакеты с едой. Двое мальчиков, где-то 7 и 9 лет, и девочка — лет 11–12. И эти дети уже надломлены эстафетой передачи их из одних чужих рук в другие, а теперь они посреди ночи оказались в незнакомой стране и снова попадают к какому-то неизвестному мужику, а впереди еще долгая дорога к тете.
Я вез их глубокой ночью, утомленных и испуганных. Пытался разговаривать, купил конфеты, какое-то какао на заправке. И почти всю дорогу тихо плакал. Только перед самой Варшавой они начали немного со мной говорить. Трое таких воробышков — и эта война, это проклятое дерьмо. Я постоянно их вспоминаю. Надеюсь, у них все хорошо.
МШ: Когда вы впервые почувствовали прямое столкновение с войной?
ЕВ: Весной 2022 года мне позвонил коллега, предложил поехать с ним в Бучу и Бородянку, отвезти помощь. Какие-то вещи, еду, лекарства, а еще бронежилеты — нелегально. Я, конечно, согласился. Это было сразу после освобождения Киевщины.
По пути мы сперва заехали в какой-то городок на западе Украины — нужно было передать генератор парням из «Азова». И когда мы его уже несли там, на месте, я вдруг услышал воздушную тревогу. Впервые в жизни. Я испугался, а они — ноль реакции. Я спрашиваю: «А вы не прячетесь, когда сирены?» А те: «Старик, так они каждый час воют. Если бы мы прятались, то только тем и занимались бы, что лазали в подвал и назад. Жалко тратить время». Я решил брать с них пример и тоже не паниковать.
Помню, как потом мы ехали через леса до Бородянки. Был уже комендантский час. И вдруг нас остановила тероборона. Проверили документы, но пропустить отказались: потому что ночь и нельзя включать фары, чтобы дроны не засекли. В конце концов позвали командира. Тот, узнав, что мы поляки, обрадовался. Тогда поляков считали в Украине героями. Я впервые в жизни почувствовал гордость, что у меня польский паспорт. Командир нас пропустил.
Дорогу, по которой мы ехали, украинцы уже разминировали, но забрать мины не смогли, поэтому сложили их на обочинах. И мы так ехали между мин. Выйти справить нужду и то было опасно. А чтобы не нарваться на дроны, мы попеременно ехали то с выключенными фарами, то с включенными. Ночью! Настоящее безумие.
МШ: Что вас тогда больше всего потрясло в Бородянке?
ЕВ: Мы приехали посреди ночи. Все названия улиц, указатели закрашены. Звоню нашему контакту, Ирине, спрашиваю, как нам до нее доехать. Она говорит: езжайте прямо — до Шевченко с простреленной головой. Только вслушайтесь в эти слова.
Там нас встретил ее муж и мы поехали к ним домой: обстрелянная многоэтажка (что было не очень заметно ночью), один из подъездов разрушен ракетой. Война как она есть.
Когда россияне наступали, Ирина уехала в Польшу, а после освобождения Бородянки вернулась. Дом застала разгромленным — у нее останавливались россияне. Кроме всего прочего, они оставили на ее красивой кровати кучу дерьма. Они часто такое делали. Знак унижения. И знаете, что меня поразило больше всего? Окно Ирининой кухни выходило прямо на аэродром, и тот стол, за которым мы сидели и пили чай, был позицией российского снайпера. Отсюда он стрелял в людей. Вот такие у меня воспоминания о Бородянке.
МШ: Но, насколько я знаю, из Бородянки вы привезли не только воспоминания.
ЕВ: Ой, это отдельная история. Ирина подкармливала местных кошек. Я видел их с ее балкона — около 70 штук. Это брошенные кошки тех, кто уехал и не вернулся. Одного четырехмесячного котенка я взял с собой в Польшу. Черного такого, с желтыми яростными-преяростными глазами. Назвал Стефеком. Украинские пограничники нас со Стефеком как-то пропустили. А вот польские прицепились, что на кота нет документов. Я говорю: «Давайте договоримся, что это кот Шредингера, хорошо?» А они: «Так вы еще и не своего кота везете?» Я говорю: «Почему не своего? Просто когда вы на него смотрите, он есть, а когда не смотрите — его нет». И в этот момент Стефек выскочил в окно и рванул на украинскую сторону. Мой коллега, профессор Краковской политехники, нелегально перешел барьеры и поймал его. В итоге все посмеялись, сошлись на том, что никто ничего не видел, и мы поехали.
Наталка Панченко, Ежи Вуйцик, Бартош Крамек и Иоанна Мосей-Ситек (слева направо) в Киеве. Источник: Natalia Panchenko / FacebookМШ: Вы много лет были заместителем главного редактора издания Gazeta Wyborcza и одновременно помогали другим людям. Чем именно вы занимались?
ЕВ: На протяжении почти 30 лет я отдавал газете едва ли не 90 % своего времени. Это была очень важная и нужная работа. Занимаясь журналистикой, я мог жаловаться на то, что мир ужасен, но предпочитал вместе с другими делать все, чтобы хоть каплю его улучшить. Благодаря, в частности, своему журналистскому опыту, я улавливаю настроения общества и знаю, как говорить о важных вещах так, чтобы ими искренне прониклись другие.
Я провел несколько крупных социальных кампаний. Например, мы организовывали помощь для пострадавших от наводнения. Мы основали портал Sestry.eu. Я с самого начала понимал, что это будет необычная редакция.
МШ: Почему?
ЕВ: Потому что все истории наших журналисток в большей или меньшей степени отмечены войной. Довольно показательной была первая встреча нашей редакции. Накануне мы опубликовали в соцсетях объявление, что ищем журналисток. И вот встреча: мы, пятеро из Польши, и где-то 25 украинок — кто-то с нами в офисе, кто-то на экранах онлайн. Мы с ними не знакомы. И они друг друга не знают. Все из разных городов, из разных СМИ. Я предложил, чтобы каждая коротко рассказала, откуда она, что именно вынудило ее бежать. И они начали рассказывать свои истории. Очень драматичные. Казалось, что мы в терапевтической группе, а не в редакции, которую хотим создать.
У Sestry долго не было своего помещения. А недавно мы (то есть фонд «Демократия», который основал Адам Михник) открыли пространство в Варшаве на площади Конституции, 6. Назвали «Родная Европа», как книга Чеслава Милоша. В нашей «Родной Европе» встречаются миры Украины, Польши, Литвы — то есть нашего региона в широком понимании. Здесь работают Sestry и многие другие независимые редакции — «строптивые души», как называет их Адам Михник.
МШ: Расскажите о сборе подписей в ответ на вето на закон о помощи украинцам.
ЕВ: Когда Кароль Навроцкий принял решение о новеллизации, я взорвался — об этом нельзя было молчать. Поляки должны были отреагировать, попытаться повлиять на решение президента. И тогда в кругах «Родной Европы», фонда «Открытый диалог» и «Евромайдана — Варшавы» зародилась идея собирать подписи. Мы объявили сбор подписей под протестным письмом, адресованным президенту: что его решение неэтично, что оно вредит не только ценностям, но и польским национальным интересам.
МШ: Это дало результат?
ЕВ: Да, вокруг этого письма поднялся страшный шум: его подписали три тысячи женщин, в том числе лидеры, из разных кругов. Первые леди (кроме одной), известные актрисы, юристки, бизнес-вумен, одним словом, элита. Это произвело огромное впечатление на общественное мнение и, думаю, способствовало тому, что положения новеллизации немного смягчили. Поэтому я могу сказать, что у нас есть группа польских сторонниц, которые не боятся высказывать свое несогласие. Не знаю, читают ли они нас, впрочем, это неважно. Самое главное — общая цель. То есть, когда нужно, мы можем стукнуть кулаком по столу. Иногда это что-то дает.
МШ: Ваш дедушка родился во Львове. Насколько эта история была важна для вашей семьи?
ЕВ: Известно, что он жил недалеко от Рыночной площади, вместе с отцом держал какой-то трактир. Я даже не знаю, был он украинцем, поляком, евреем, немцем или австрийцем. Но, честно говоря, это не так уж и важно. Для меня идентичность была — и остается — тем, что формируется в процессе, это не что-то врожденное, постоянное. Хотя точно известно, что среди его предков были украинцы.
После немецкой оккупации дедушка бежал в Польшу, встретил бабушку, родилась моя мама, но несколько месяцев спустя бабушка умерла. Это были первые послевоенные годы, по сути, советской оккупации Польши. Еще существовало Польское подпольное государство. Польское подпольное государство — сеть тайных гражданских и военных институтов, действовавшая на оккупированных нацистской Германией и СССР территориях Польши. И дедушка просто исчез где-то недалеко от Люблина.
Во времена ПНР, помню, была очень сильна антиукраинская пропаганда: якобы польская, а на самом деле — кремлевская. Но на меня, тогда еще мальчика, она оказывала прямо противоположное воздействие. В обязательной школьной литературе я читал о героизме коммунистических сил безопасности, которые боролись с жестокими, подлыми украинцами, однако мое восхищение вызывали как раз те, кто сопротивлялся системе.
МШ: Вашу маму-сироту в детстве высмеивали и называли «бандеровкой».
ЕВ: Дети знали, что у мамы нет родителей и что ее папа родился на территории Украины. Мама рассказывала мне об этом, когда я уже был подростком, и я усвоил одно правило: слабых, инаковых, тех, кто в меньшинстве, нужно защищать. Мама много лет искала следы своего отца. Ей не удалось их найти, однако во время этих поисков я постоянно слышал слова «Украина», «украинский». И они стали для меня очень близкими, поскольку были связаны с мамой — лучшим человеком на свете. Более того, она, сама сирота, всегда старалась помочь тем, кого обидела жизнь.
МШ: Расскажете какую-нибудь конкретную историю?
ЕВ: С нами часто обедали бездомные женщины. От них не всегда хорошо пахло, но сидели с нами за одним столом. Иногда у нас бывали целые собрания. Приходило до десятка человек, в основном женщины с детьми. Одна — вдова, другая сбежала от мужа-алкоголика, третья — больная, четвертая — бездомная. И мама всех кормила, давала им какую-то мелкую работу, а потом платила — чтобы они чувствовали, что заработали на хлеб, а не получили милостыню, понимаете? Потому что это унизительно.
Или еще такая история... Воскресенье, отец хочет красиво одеться в церковь и спрашивает маму, где его новый костюм. А во времена ПНР с одеждой было трудно, у кого был хороший костюм — тот считался большим человеком. И оказалось, что за несколько дней до этого к нам зашел какой-то дедушка — такой оборванный, что маме стало его жалко и она отдала ему этот костюм. Сумасшествие, правда? Я не такой добрый, как моя мама.
МШ: Удивительно, как ваша мама, несмотря на такое тяжелое сиротское детство, вынесла из него столько доброты.
ЕВ: Знаете, я иногда шучу, что украинскость — это не гражданство, а черта характера. Мою маму не заставишь что-то делать, если она не хочет; для нее не существует проблем, которые нельзя решить. А сейчас, во время работы над порталом Sestry, я познакомился со многими украинками, журналистками. И моя польская коллега, которая тоже участвует в этом проекте, заметила, что мы с ними на все реагируем одинаково. Как говорит моя мама: «Яблоко от яблони недалеко падает».
МШ: Вы часто бываете в Украине во время войны — возите помощь, что-то решаете. А есть ли место, куда вы бы хотели поехать после войны?
ЕВ: Знаете, я страдаю, когда не бываю в Украине дольше, чем два месяца. Стараюсь ездить часто. А после войны хотел бы побывать в украинских Карпатах, где жил Станислав Винценц. Польский писатель, мыслитель, переводчик. Еще раз побывать в Одессе. Пожить в Киеве — просто взять велосипед или машину и ездить по украинской столице. Но больше всего я бы хотел поехать в один городок под Киевом, названия которого не помню, но найду его обязательно.
В 2022 году мы с коллегами отвозили туда военные ботинки из британского демобилизационного запаса для какого-то воина. Я был впечатлен. Этот городок напоминал Мексику: маленькие узкие улочки, все окрашено в синий цвет. Было лето, красиво, все цвело. Видно, что люди живут там очень бедно. Но я не встречал большей сердечности, чем там. Мы немного грязные, потому что с дороги. Заходим в дом с этими желтыми ботинками, а там нас ждет вся семья, дети, старики, да еще и соседей зовут: приехали поляки, привезли ботинки, идите посмотрите. Все очень приветливые. Посадили за стол. А напоследок, когда мы уже уезжали, одна женщина приготовила нам бутерброды в дорогу. И до самой Варшавы мы ели эти супербутерброды с колбасой, салом — и смеялись. Теперь я вспоминаю это место как нечто невероятно светлое. И когда-нибудь я обязательно туда вернусь, чтобы просто там побыть. После войны.
Переводчик и редактор Ольга Чехова
