«Харьков — израненный, но непобедимый». История польского волонтера Ежи Юрчиньского

Наталя Ткачик: Кем вы хотели стать в детстве?

Ежи Юрчиньский: Моряком. И мечта в некотором смысле сбылась. Я езжу в дальние путешествия — из Польши на восток Украины. В Харьков, Херсон, на деоккупированные территории. Такие поездки как будто переносят тебя в другую реальность — как рейс через океан.

НТ: А еще вы работаете в Харькове с водой.

ЕЮ: Работал. И на мне темно-синяя форма спасательных служб — ну, почти как моряк. Я работаю с Департаментом чрезвычайных ситуаций Городского совета Харькова. По сути, это штаб кризисного управления, координирующий работу всех служб — после прилетов мы выезжаем на места. Для меня это честь. Харьковские спасатели — элита.

НТ: Часто бывают такие выезды?

ЕЮ: Достаточно взглянуть на статистику обстрелов Харькова. В 2025 году их было 728. Каждое такое попадание означает выезд. Бывают ночи (а теперь уже и дни), когда дроны летят целыми стаями в сторону Харькова. Наш департамент имеет доступ ко всем данным, и мы под землей (потому что там расположен наш центр) постоянно ждем следующей атаки на город. Поэтому я шучу, что мы — ждуны. Как только что-то прилетает — мы одними из первых отправляемся на место.

НТ: Как выглядит ваша работа на выездах?

ЕЮ: Мы оцениваем масштабы ущерба, часто ищем «шахеды» или ракеты, которые упали где-то неподалеку и не взорвались. Тогда в тех или иных районах обыскиваем парки, иногда — детские площадки. Среди наших задач — как можно быстрее восстановить работу разрушенной критической инфраструктуры: отопления, водоснабжения, электричества. Военные занимаются военными аспектами, пожарные тушат огонь, полиция и прокуроры фиксируют доказательства преступления, а задача департамента — оказать людям первую помощь.

Ежи Юрчиньский. Фото: Мацей Станик / Новая Польша

НТ: Вы уже упоминали, что перед тем, как стали работать в департаменте, помогали харьковским пожарным. Как все началось?

ЕЮ: В июне 2022 года в польский фонд, где я работаю, пришел запрос от харьковской пожарной части. Я как раз находился с гуманитарной помощью в Покровске. Мы передаем помощь, купленную на собранные поляками средства, и везем ее под бело-красными флагами — для нас чрезвычайно важно, чтобы она попадала именно туда, где в ней действительно нуждаются. Поэтому я решил поехать из Покровска не обратно во Львов, а в Харьков — проверить ситуацию на месте.

Когда я приехал в пожарную часть, оказалось, что у них, помимо всего прочего, огромный дефицит спасателей, работающих на высотах. Ведь вся Салтовка Жилой массив на северо-востоке Харькова. — это многоэтажки. Сначала из любопытства я напросился с пожарными на выезд, посмотрел, как они работают, и понял, что мне эта специфика работы, снаряжение знакомы. Я же спелеолог, исследовал пещеры. А техники, применявшиеся пожарными, очень похожи на те, что использовали мы при спуске под землю. Я понял, что могу быть им полезен, и предложил помощь. Они меня «проверили» один день в работе, а потом попросили разрешения у командования. С тех пор я начал с ними ездить на места прилетов. Тогда нас, так называемых высотных спасателей, было только трое на весь Харьков: они двое — профессиональные пожарные, и я — спелеолог.

НТ: Как именно ваш опыт спелеолога пригодился в Харькове?

ЕЮ: Когда мы встречаемся с коллегами из Клуба варшавских спелеологов, я шучу, что должен был стать «пещеролазом», а стал «завалолазом», то есть «лажу» по завалам полуразрушенных домов. Как раз в начале 2022 года я должен был ехать с клубом в экспедицию в Италию, но началась полномасштабная война, и вместо Италии я отправился в Украину.

Выезды в пещеру — это командные выезды, где можно рассчитывать только на членов своей группы. То же самое и в работе на завалах. В пещеры мы спускаемся как в колодец — сверху вниз. И точно так же на полуразрушенных высотках: сначала ты заходишь или поднимаешься с помощью крана на самый высокий уцелевший фрагмент здания — и уже сверху начинаешь работу, перемещаясь ниже. Моя задача — не столько разбор самих завалов, сколько подготовка территории для работы других специалистов.

НТ: Что это значит на практике?

ЕЮ: Мы осматриваем место, по возможности ищем тела или живых пострадавших, которые могут быть под «верхними» завалами. Убираем при помощи крана некоторые строительные элементы, чтобы дать возможность работать другим спасателям, пожарным, чтобы они могли зайти внутрь. Проверяем уцелевшие конструкции на прочность. Иногда помогаем подготовить дом к демонтажу.

Расскажу такой случай. Может, это и мелочи, но они прекрасно раскрывают душу Харькова. В один из университетов попала ракета и сорвала крышу. Мы, высотная группа, появились там одними из первых — осмотреть заваленный чердак и убрать поврежденные элементы, чтобы пожарные внизу могли спокойно работать и им на голову ничего не сыпалось. И вот представьте: мы в полном снаряжении, в комбинезонах, касках, поднимаемся на самый верхний этаж дома, в который полчаса назад попала ракета, а там уже стоят уборщицы с метлами и совками, и, увидев нас, спрашивают: «Так мы уже можем убирать? Вы уже закончили?» Это несокрушимый Харьков. Город живет и работает.

Как-то, когда мы разбирали завалы на Салтовке, начался обстрел: ракеты летели в сторону центра, а рядом с нами коммунальщики спокойно продолжали косить траву. Огромное уважение харьковским коммунальщикам. Это настоящие герои. Независимо от того, 2 или 3 часа ночи, независимо от того, в какой район попало — там сразу же появляются спасательные службы и тут же следом — коммунальные. И все эти замечательные люди в оранжевых и зеленых жилетках неутомимо все расчищают, убирают. Харьков живет, Харьков работает.

НТ: В Познани у вас был комфортный офис в небоскребе, а в Харькове первые почти два года вы жили в конференц-зале пожарной части.

ЕЮ: Это был интересный опыт. Представьте: огромное помещение, не приспособленное для жизни, и в углу моя двухъярусная кровать. Сначала я спал наверху, а потом «переехал» вниз — так я мог быстрее собраться, когда нужно было срочно выезжать. Днем я ездил с пожарными-спасателями, которые работают на высотах, а ночью — с «обычными» пожарными на ХТЗ. Жилой массив, расположенный в Индустриальном районе на востоке Харькова. Название ХТЗ происходит от Харьковского тракторного завода. Вообще это было, как в сказке про Али-Бабу: один ненормальный поляк и сорок украинских пожарных.

Ежи Юрчиньский. Фото: Мацей Станик / Новая Польша

НТ: Как они вас, человека из другой страны и непрофессионального пожарного, приняли в свою команду?

ЕЮ: Поначалу относились с некоторым подозрением. Не понимали, почему я решил помогать, рисковать здоровьем. Помню, на первый вызов мы ехали на машине, которая была старше меня. Тогда наш фонд решил купить для этих пожарных две современные пожарные машины. Потом, когда нам на высшем уровне намекнули, что, может, эти машины все же перебросить во Львов или Киев, я сказал категорическое «нет». Мы еще в Польше специально на дверцах написали «Харьков 11» — потому что это 11-я харьковская часть, — чтобы никто не смог переназначить машины куда-то еще. И за три года они уже выезжали на сотни пожаров и до сих пор ежедневно спасают человеческие жизни. Вот это и есть пример философии эффективной помощи, которую мы исповедуем в фонде Poland Helps: помогать тем, кто спасает других.

Когда я уезжал на какое-то время в Польшу, мои харьковские спасатели говорили: «Когда ты уезжаешь, мы боимся, что ты нас бросил, потому что уже не веришь во все это, потому что думаешь, что все проиграно, что Харьков сдадут. А когда ты с нами на выездах — нам как будто спокойнее. Потому что рядом есть кто-то из другой страны, кто добровольно выходит с нами под удары и рискует жизнью. Это придает нам веру, когда у нас опускаются руки, что все не бессмысленно, несмотря на коррумпированную власть, неэффективность, бесхозяйственность». Поэтому я всегда говорю: слава героям — тем, кто с оружием, и тем, кто без оружия, защищает Украину. Слава тем, кто остался защищать свой дом. Вечный позор тем, кто сбежал.

НТ: В Харькове сейчас очень опасно. Почему вы решили помогать именно там, на месте, а не, скажем, только передавать гуманитарную помощь?

ЕЮ: До февраля 2022 года я работал в фонде Siepomaga — это крупнейшая в Польше платформа по сбору средств на благотворительность.

В первые недели полномасштабной войны мы собирали и перечисляли средства на помощь Украине. Но однажды, когда мы в очередной раз должны были отправлять медицинское оборудование — а это была срочная помощь для бойцов на фронте — я что-то заподозрил (видимо, интуиция). И между палетами с грузом спрятал GPS-локатор. Через несколько дней вижу, что, согласно плану, товар приехал во Львов. Прошла неделя — товар все еще во Львове. Через две недели место локации изменилось — товар «переехал» из-под одной стены склада к другой стене того же склада. Это был критический момент, и я отправился, чтобы лично со всем разобраться. А через несколько дней я поехал с другим нашим грузом в Покровск, оттуда — в Харьков. Чтобы помогать эффективно, нужно быть там, где помощь действительно нужна. А почему я остался в Харькове — вы уже знаете...

НТ: Не жалеете?

ЕЮ: Нет, я всегда повторяю: помогать материально, когда у тебя есть деньги, — не такая уж большая ценность. Истинная ценность — дать что-то большее: братство. За три года в Харькове, Купянске, Херсоне я понял, что именно там возрождается настоящее братство Польши и Украины. Именно там, не во Львове, а на востоке Украины. Я бывал в разных местах на Донбассе и часто встречал людей с нашивками с бандеровской символикой — но это не было направлено против Польши. Мы с ними стояли вместе на границе нашей цивилизации, потому что дальше — только смерть и разруха. Вот это настоящее братство. Когда каждый из нас осознает, что может умереть здесь за вашу и нашу свободу.

НТ: За почти четыре года полномасштабной войны ваш фонд Poland Helps оказал огромную помощь Украине. Какую именно, кому и куда?

ЕЮ: Если по направлениям — то прежде всего это Харьков и Херсон, но также Бахмут, Днепр, Купянск, Волчанск и другие города, многих из которых сейчас уже, по сути, нет.

Если говорить о цифрах, то это помощь на сумму около 40 миллионов злотых. На эти средства мы купили и доставили пожарные машины, бронемашину для эвакуации людей, более тысячи аптечек, электрогенераторы, множество миноискателей. Мы также передали операционные микроскопы для военных госпиталей, эндоскопы для операций на позвоночнике — не в каждой больнице Евросоюза есть такие приборы. И, кстати, такие крутые врачи: квалификация украинских военных медиков — высочайшего мирового уровня. В одной из херсонских больниц есть врач, который только за последние полгода сделал четыре или пять операций на открытом сердце. Назовите мне польского врача с таким опытом! Но украинским медикам нужна техника, и мы ее поставляем по мере возможностей.

Немало средств ушло и на горячую еду для харьковских пунктов несокрушимости в зимние периоды. Кроме того, мы передавали на деоккупированные территории сотни тонн консервов — целые фуры с продуктами, средствами гигиены, генераторы.

Ежи Юрчиньский. Фото: Мацей Станик / Новая Польша

НТ: Стандартные предметы первой необходимости.

ЕЮ: И нестандартные тоже. Были запросы на очень смешные вещи, например магазинные манекены.

НТ: Зачем?

ЕЮ: Нас военные просили — как приманку для вражеских снайперов.

НТ: Откуда в фонд поступают средства?

ЕЮ: Это частные пожертвования поляков. У нас нет никаких грантов. Поэтому каждую потраченную гривну мы проверяем дважды. Мы ответственны перед поляками, которые нам доверились, и помощь должна быть доставлена именно туда, где она действительно нужна.

НТ: Время от времени вы ездите в Польшу и, вероятно, слышали от некоторых поляков, что «это не наша война». Что на это отвечаете?

ЕЮ: Я бы здесь начал не с поляков, а с украинцев — мужчин, которые сбежали за границу и ничем не помогают, ничего не делают для завершения войны. Это крайне болезненная тема. У меня много знакомых украинцев в Польше, и многие из них говорят: «Я не могу воевать, потому что у меня жена, у меня ребенок, у меня больная мать». Но тогда вопрос: а те парни, которые воюют, которые десятками попадают в больницы, часто после ампутаций... У них нет детей? Нет матерей? Нет жен? Есть, ведь так? Что, они — какие-то другие, хуже? Конечно, это дело выбора каждого. Это будут очень тяжелые разговоры после войны. Они уже ведутся между украинцами: «Где ты был? Где ты воевал?» Те, кто сейчас за границей прячутся за юбками своих женщин и считают, что это не их война, должны сдать украинские паспорта. Навсегда.

Но та же проблема была бы и в Польше. Сейчас проводят много тренингов, конференций на тему гражданской обороны. Я иногда в них участвую. Там рассказывают, как разработать планы эвакуации, самообороны, как действовать в экстренных ситуациях, оказывать первую помощь. А я на самом деле не уверен, есть ли смысл проводить такие занятия, потому что половина из присутствующих сбежит. Некоторые из тех, кто сегодня говорит, что будет давать отпор на войне, при первой опасности изменит свое мнение, потому что на него начнут давить родные, например, жена скажет: «Ты не можешь себе позволить рисковать жизнью, потому что у нас двое детей, я сама их не потяну, поэтому мы должны ехать к тете во Францию». И они поедут к тете во Францию. Это естественный сценарий. Все очень сложно. Это нормально, что не у каждого есть ДНК воина. Однако ужасает то, как много людей в Польше и в целом в Европе уже забыли, что такое родина и патриотизм.

НТ: Вы настолько не верите в своих соотечественников?

ЕЮ: Это не я, а опросы — они показали, что только около 45 % поляков готовы защищать свою страну. Где же остальная часть нации?

НТ: Почему так?

ЕЮ: Это следствие западноевропейского достатка. В России, бедной стране, массы людей готовы воевать, чтобы заработать. А здесь общество в «теплой ванне». И встанет вопрос, что для него важнее: его конкретные квартира и автомобиль в кредит — или все более абстрактное понятие «родина», за которую нужно рисковать жизнью. Сегодня никто не задумывается над тем, что такое родина. В тик-токе этому не учат.

В Польше часто говорят: НАТО нас защитит. Но из опыта Украины Польша должна была бы усвоить, что помогают только тем, кто сам активно борется. Тем, кто готов рисковать, платить жизнью за свою родину. Мы часто слышим понятия «коллективная война», «коллективная ответственность», «коллективная оборона», НАТО — это «коллективная безопасность». С этим нужно быть предельно осторожными, потому что такой подход снимает с нас ответственность за собственную страну, стирает в нас патриотизм. Нам внушают, что кто-то будет воевать вместо нас. И так мы становимся беззащитными.

А тем полякам, которые говорят об Украине «это не наша война», я отвечаю: нет, это все-таки наша война. Потому что история Польши показывает, что Россия — имперская чудовищная сила, которая не остановится. Ее цель — не отхватить кусок Украины, не захватить землю. Ее цель — восстановление Российской империи. И границы этой империи проходят вдоль границы России с Германией. Да-да, я не оговорился — вдоль границы России с Германией. Так было всегда.

НТ: Возвращаясь к работе вашего фонда — в числе прочего он помогает эвакуировать людей из прифронтовых зон.

ЕЮ: Я помогал в эвакуации из прифронтовых районов, которой занимались замечательные харьковские волонтеры из организации «Я спасен», бывшие наркозависимые. Я ездил с этими ребятами и видел, как они рискуют жизнью — не за деньги, не за славу, а из чувства долга. Мы с ними эвакуировали в основном тех, кто уже никому не нужен — одиноких, больных, инвалидов, тех, кого бросили родные.

Помню историю из Волчанска под обстрелами. Приезжает бригада на каких-то старых автобусах — на таких обычно возят картошку на рынок. И тут же в эти автобусы ребята на руках заносят и складывают прямо на пол в простынях, в одеялах больных стариков — чтобы как можно быстрее вывезти из места, куда в любой момент может прилететь снаряд. И это не кино. Это реальность. Это был как будто пансионат для пожилых, но на самом деле хоспис. Единственное, что можно было сделать для этих людей — вывезти их оттуда в гериатрические больницы или интернаты, куда-то, где безопаснее. Эти ребята, бывшие наркозависимые, показали мне тогда, что такое милосердие, отвага и любовь к ближнему.

Ежи Юрчиньский. Фото: Мацей Станик / Новая Польша

НТ: Из каких мест вы эвакуировали людей?

ЕЮ: Это были миссии в Харьковской области, преимущественно в районе Купянска. Тогда я пытался все снимать на видео. И когда потом мы пересматривали эти кадры — просто плакали.

Особенно хорошо помню историю женщины, которую мы встретили в центре Ковшаровки. Она рассказывала, что ее сын три дня пролежал у подъезда без головы — его разорвало снарядом. И некому было забрать тело, потому что всё обстреливали.

Другая история — один староста на деоккупированной территории рассказывал, что россияне, чтобы заставить его сотрудничать, забрали и насиловали его дочь. Это не кино. Это «русский мир».

Честь и слава всем безоружным героям, украинцам, которые не воюют с оружием в руках, но помогают таким людям.

НТ: Что помогает вам не сломаться после тяжелых выездов?

ЕЮ: Я об этом не думаю. Концентрируюсь на работе. Хотя, наверное, у меня классическое ПТСР. И не только у меня. В Харькове живет 1 400 000 человек, которые ежедневно переживают воздушные тревоги, понимают, что сейчас могут погибнуть. Это — травма. Почти полтора миллиона травмированных людей — и это только Харьков. А сколько еще городов под обстрелами. Не говоря уже о фронте. С чем-то подобным человечество сталкивалось только во время мировых войн. То, что мы здесь переживаем, необратимо нас меняет. Кого-то к лучшему, кого-то — к худшему…

А что касается психического здоровья... Знаете, я вполне нормальный. У меня даже есть справка. Нет, я серьезно. Однажды в Херсоне мы встретились с главным врачом психиатрической больницы. Он перечислял, что им нужно. Половину всего этого я бы забыл, поэтому попросил его дать мне конкретный список. И вот он на каком-то листе от руки написал: четыре пары ходунков, два судна, три туалетных кресла, один матрас, чайник... Я говорю: «Пан доктор, от вас официальных обращений в фонд не нужно, — я вам и так доверяю. Достаточно этого списка. Но на всякий случай — поставьте, пожалуйста, какую-нибудь печать». И он заверил двумя печатями — директора больницы и своей, врача-психиатра. Список этот — на украинском, в Польше никто не понимает, что там написано, но я всем говорю: «Вот моя справка с двумя печатями, что я — нормальный».

НТ: Какой момент был для вас в Харькове самым опасным?

ЕЮ: Я стараюсь этого не анализировать. Кому это нужно? Поскольку я до сих пор жив, то, видимо, такого момента еще не было, или я его просто не заметил. Каждый спасатель в Харькове или Херсоне и их семьи прекрасно понимают, что в любой момент могут погибнуть. Этого достаточно... Вечная память и почтение тем, кто ушел.

НТ: Как вы боретесь со страхом?

ЕЮ: Так же, как в пещерах: когда спускаешься в черную бездну, нужно сосредоточиться только на канате и на том, что делаешь в этот конкретный момент. Если отвлечешься на что-то другое — можешь погибнуть. То же самое и здесь: когда начинается выезд — нужно как можно быстрее надеть снаряжение, сконцентрироваться на задаче, а не на риске. Не думать: есть ли у меня страховка? Как я буду жить без руки, без ноги? Что будут чувствовать родные? Маме и семье позвонишь уже потом, чтобы рассказывать байки.

НТ: Мама знает, где вы?

ЕЮ: Да, и часто расспрашивает про обстрелы.

НТ: И что вы ей говорите?

ЕЮ: «Мама, это только по телевизору показывают всякие ужасы. А здесь, в Харькове, все спокойно».

НТ: Как ваши родные в Польше отреагировали на решение помогать украинцам в Харькове?

ЕЮ: Скажем так — они смирились. Это было мое решение. Я стараюсь каждый месяц к ним ездить. Но когда я в Польше, на телефон все равно приходят уведомления об обстрелах: где, что, какая ситуация. И тогда я думаю: нет, я должен ехать туда, должен быть там. Дело не в том, что якобы именно я могу там на месте как-то особенно помочь, нет. Просто я иначе не могу. Возможно, в этом и заключается моя ненормальность. Хотя иногда все же у меня закрадываются сомнения, особенно когда я слышу о каких-то коррупционных скандалах или громких вечеринках в Украине. И тогда думаю: почему я, поляк, должен им помогать?

НТ: Так почему же вы, поляк, должны «им», то есть нам, помогать?

ЕЮ: Как это почему? Чтобы пристыдить всех этих эмигрантов-уклонистов. А если серьезно — потому что я встретил в Харькове, Херсоне, Купянске или Краматорске людей, у которых нет никаких сомнений; они борются за те ценности, в которые верю и я. Потому что я плакал, видя людей, которых российская орда лишила всего, в том числе человеческого достоинства. И прежде всего потому, что у меня есть такая возможность. Это наша общая война с чужой цивилизацией.

Ежи Юрчиньский. Фото: Мацей Станик / Новая Польша

НТ: Еще вы помогаете эвакуировать животных.

ЕЮ: Ну, почти. Это история о том, как я стал наемником и похитителем кур. А дело было так: мы отправились на нашем бронеавтомобиле вывозить бабушек из-под Купянска. В благодарность одна из них подарила нам двух живых куриц в мешке. И вот едем мы в броневике, я начинаю снимать ролик, рассказываю, что мы были там-то, вывезли столько-то людей, и дальше говорю: «Кроме людей мы еще эвакуируем необычных пассажиров». И товарищ из моей команды развязывает мешок, но курица вылетает, кудахчет, бьется крыльями, лезет мне на голову, а я в этот момент говорю ей: «Курочка, да не переживай так, все будет хорошо!» И российская пропаганда опубликовала это наше видео в своем телеграме и прокомментировала: «Вот как польские наемники бегут из-под Купянска и по дороге воруют украинских кур. Эта курица не доживет до свободы».

Но, что интересно, в Польше сразу после публикации ролика в наш фонд поступило несколько звонков от разных людей: «Если этой курице понадобится дом, вы только скажите — мы сразу все ей обеспечим».

НТ: Что вы делаете в Харькове в свободные дни, если они есть?

ЕЮ: Еду в Херсон.

НТ: А в самом Харькове?

ЕЮ: Это такой парадокс войны: утром человек может помогать на завалах или при эвакуации, а вечером — сидеть на органном концерте в филармонии. Да, я люблю классическую музыку.

А еще в Харькове мне очень нравится зоопарк — он самый красивый в Европе. Животных не эвакуировали. Несмотря на обстрелы, за ними заботливо ухаживают работники. Кстати, зоопарк бесплатный, как и городской транспорт.

Рядом — великолепный парк Шевченко, где есть кафе «Кристалл» с вкуснейшим сливочным пломбиром. Вот мои любимые места.

НТ: Вы уже ощущаете себя харьковчанином?

ЕЮ: Наполовину да. Моя жизнь разделена между Харьковом и Польшей. А теперь я еще и официально посол Харькова. 30 октября 2025 года мэр Харькова Игорь Терехов присвоил Ежи Юрчиньскому звание «Почетный посол Харьковской городской территориальной общины». Если бы не жители Харькова, которые сами начали защищать свой город, он давно был бы российским. Несокрушимые люди. Харьков — мой второй дом.

НТ: Когда вы это поняли?

ЕЮ: Когда почувствовал, что больше радуюсь приезду в Харьков, чем возвращению домой в Польшу.

НТ: Возможно, вы помогаете украинцам, потому что украинцем был ваш дед, который родился в Залещиках? Залещики — город в Тернопольской области Украины на левом берегу Днестра.

ЕЮ: На самом деле дед был родом из-под Залещиков, из села Слободка. Он уехал на заработки в Германию, где познакомился с моей бабушкой-полькой. После войны дед очень хотел перебраться во Францию, но бабушка — патриотка — заставила его ехать с ней в ПНР. И там он сменил свою индентичность: стал говорить, что он поляк. Дома я слышал от него только польскую речь.

Я ездил в Слободку. Там даже магазина нет. Зато есть памятник погибшим в «Великой отечественной войне». И, что любопытно, на плите, среди прочих, есть и имя моего деда. Я очень хочу выяснить, что там на самом деле произошло. Не знаю, почему мой дед бежал из Украины. Возможно, его погнали бандеровцы, потому что он не хотел с ними сотрудничать. А может, наоборот — он сам был бандеровцем и бежал от советских. Что-то там должно было произойти. Я обязательно еще раз поеду в Слободку, куплю бутылку водки и пойду расспрашивать стариков.

НТ: Вы награждены двумя медалями за оборону города-героя Харькова и почетной грамотой Государственной службы Украины по чрезвычайным ситуациям (ГСЧС) за мужество, а в октябре 2025 года мэр Терехов присвоил вам звание «Почетный посол Харьковской городской территориальной общины». Вы отшучиваетесь, что должны их отработать. Как долго еще собираетесь «отрабатывать»?

ЕЮ: Сколько потребуется. До победы. Только так.

Ежи Юрчиньский и Наталя Ткачик. Фото: Мацей Станик / Новая Польша

НТ: А что для вас победа?

ЕЮ: Я много думал и не знаю ответа на этот вопрос. Пусть это решают сами украинцы. Сам факт, что сейчас в Харькове, который находится в нескольких десятках километров от линии фронта, живет почти полтора миллиона человек, свидетельствует об их несокрушимости. И если понадобится (но, надеюсь, до этого не дойдет), они будут сражаться до конца, за каждый дом. Медаль «За оборону Харькова» меня ко многому обязывает, поэтому другого плана, кроме как быть там до конца, у меня нет. Харьков — город израненный, но непобедимый.

Переводчик с украинского Полина Козеренко, редактор Ольга Чехова