Магдалена Ригамонти: Зачем вы туда ездите?
Юстына Лещук: Там война. Солдаты с ужасными ранениями — в голову, без ног, без рук, без глаз. Им нужна помощь. А я умею облегчать боль.
МР: За сколько?
ЮЛ: Я езжу как волонтер.
МР: Бесплатно?
ЮЛ: Да. Я езжу на автобусе или поезде.
МР: Прямо в прифронтовую зону?
ЮЛ: Не совсем, но недалеко оттуда. Что касается денег — в Варшаве я работаю в двух больницах в отделениях анестезиологии. В Украину езжу почти с самого начала полномасштабной войны, с 2022 года. Я немного работала в западной и центральной Украине, а также на Донбассе. Я не могу не ездить на фронт: я помогаю раненым. Я езжу туда еще и для того, чтобы спустя годы не думать о том, что я осталась равнодушной.
МР: Волонтером можно работать и в Польше — в хосписе, в доме престарелых.
ЮЛ: Когда на польско-белорусской границе разразился кризис, я тоже была там. Именно тогда, в лесу, прямо у границы, весной 2022 года, сразу после того, как Россия напала на Украину, мне позвонил коллега-медик, с которым я познакомилась еще на Национальном стадионе, и сказал, что они будут перевозить на эвакуационном поезде детей из Украины в Польшу для продолжения онкологического лечения, и спросил, не хочу ли я присоединиться к команде. Я захотела. Мои пациенты в польских больницах — тоже дети.
МР: На стадионе была больница для лечения пациентов с коронавирусом.
ЮЛ: Да, я там координировала работу реанимации в первый сезон ее работы.
МР: Вы ведь могли бы, как врач Давид Кацпшик из варшавской Южной больницы, зарабатывать полтора миллиона злотых в год. В 2026 году вокруг политика из «Гражданской коалиции» разразился скандал: появилась информация, что за 2025 год он заработал около 1,6 миллиона злотых, а больница задекларировала почти 4 тысячи отработанных им часов. Прокуратура начала проверку.
ЮЛ: Не могла бы, потому что у меня нет таких влиятельных знакомых. Да и необходимости такой нет. Я шучу, что, наверное, я самый малооплачиваемый анестезиолог в стране, потому что более десяти недель в году я работаю на добровольной основе — на тренингах, при транспортировке и в пунктах стабилизации раненых украинских солдат. А Давид Кацпшик, как мне кажется, — скорее политик, чем врач, и уж точно он дольше занимается политикой, чем медициной, он же совсем недавно защитил диплом.
МР: Ладно, но вы же анестезиолог с большим опытом и могли бы просто зарабатывать деньги. Возможностей таких предостаточно.
ЮЛ: Конечно, они есть. Но мне нравится быть среди людей с особой энергией и четкой системой ценностей, которым хочется хорошо работать и спасать других. Я знаю, что не смогла бы постоянно находиться рядом с такими врачами, которые гонятся только за деньгами. Мне не хотелось бы каждый день вставать и идти на такую работу.
Юстына Лещук помогает раненым в Украине. Источник: личный архивМР: Как вы себя чувствовали, учитывая ваш позитивистский подход к профессии, когда в последние два месяца в прессе появлялись сообщения о колоссальных доходах врачей?
ЮЛ: Я была разочарована, но, пожалуй, не удивлена. Меня беспокоит, что многие люди считают всех врачей мошенниками. Хейт распространился на всю страну и на всех нас.
С другой стороны, мне стыдно, что в моей профессиональной группе есть люди, которые настолько бессовестны. Стыдно, что среди врачей есть те, кто демонстрирует такой подход к работе и к зарабатыванию денег, кто совсем утратил здравый смысл и порядочность. Конечно, каждый хочет зарабатывать, но ведь это можно делать этично. Поверьте: большинство врачей думает так же, как я. И все мы много трудились, начиная со старшей школы, более десяти лет, чтобы иметь возможность заниматься профессией с такой огромной ответственностью. А сейчас у меня складывается впечатление, что общество нас ненавидит.
МР: Вы сталкивались с враждебным отношением?
ЮЛ: Пока нет, но я знаю от знакомой, что один врач услышал от пациента: «Вы кто: миллионер или лох?» А коллеге отец пациента заявил: «И сколько же часов вы уже на дежурстве?» Неприятно слышать такое, когда ты просто стараешься делать свою работу. К тому же порой я чувствую, что меня не любят вдвойне: мало того, что я врач, так я еще и езжу в Украину, чтобы помогать тем, к кому все больше поляков испытывают неприязнь.
МР: Как в вашем окружении реагируют на то, что вы спасаете украинских солдат? Спрашивают: «Зачем ты им помогаешь, Юстына?»
ЮЛ: Те, кто так думает, не говорят со мной об этом. Если кто-то и комментирует, то, скорее, за моей спиной. К сожалению, иногда я вижу, как медсестры или врачи закатывают глаза, когда пациентом оказывается украинский ребенок, которого нужно принять в больницу. Тогда мне и неловко, и грустно, ведь это же приемное отделение детской больницы…
В одной из больниц, где я работаю, мы принимали украинского ребенка. Кто-то из наших сказал, что родители не говорят по-польски. Я ответила, что это не проблема, потому что я знаю украинский. И тут я слышу: «Хорошо знать язык врага». Я потеряла дар речи, но потом ответила: «Насколько мне известно, наш враг — Россия. Или уже что-то изменилось?»
МР: В Украине вы работаете в больнице?
ЮЛ: Нет, в пункте стабилизации раненых. Это первое место, где солдат попадает в руки профессиональных медиков — врачей и медсестер. До этого, когда он получает ранение, о нем заботятся боевые медики. Как правило, это люди, прошедшие подготовку продолжительностью несколько недель и имеющие опыт работы.
МР: Они оказывают неотложную помощь?
ЮЛ: Расширенную. Они способны ухаживать за таким пациентом даже несколько дней.
МР: Они эвакуируют раненых?
ЮЛ: У них есть собственные эвакуационные бригады. Но зачастую им трудно добраться до места. Раненый должен «выйти» с позиции, а на это иногда может уйти целая неделя. Зимой такие раненые часто гибнут от переохлаждения или получают глубокие обморожения. У нас был один парень со сломанной ногой — большеберцовая кость была сломана в двух местах.
МР: Открытый перелом?
ЮЛ: Да. Он полз и шел на этой ноге. Другого выхода не было. Если бы подъехала спасательная бригада, то, наверное, все погибли бы. Ему удалось дойти.
МР: Ногу ампутировали?
ЮЛ: Нет, хирург провел фасциотомию, Хирургическая операция, при которой врач рассекает фасцию (соединительную оболочку, покрывающую мышцы), чтобы снять сильное внутреннее давление и восстановить кровообращение. чтобы уменьшить ишемию, вызванную отеком. Я делала ему анестезию. Он радовался, что остался жив и что ногу удалось спасти.
Еще у нас был парень, раненный в стопу — он шесть недель выходил с позиции. На самом деле у него осталась половина стопы. Он передвигался, ждал, прятался. Там сейчас столько рашистских дронов, что…
Помимо бригад есть еще эвакуационные дроны. Это такие плоские платформы на колесах. На них можно вывезти человека, если у него хватит сил залезть или найдется кто-то, кто его поднимет. Этот вариант потенциально более безопасен с точки зрения эвакуирующих: раненый, возможно, погибнет, но не погибнут два человека, которые будут его выносить.
МР: В пункт стабилизации доставляют солдат, эвакуированных с помощью таких дронов?
ЮЛ: Да. Но сейчас в стабпункте работы стало меньше, чем в предыдущие годы.
МР: Стало меньше раненых?
ЮЛ: Нет, количество эвакуаций сократилось из-за угрозы жизни эвакуирующих. Их стало меньше еще и потому, что раненые гибнут по дороге, пытаясь добраться до места, откуда их могли бы вывезти. Или гибнут на месте, потому что никто не рискует проводить эвакуацию…
Сейчас полевая медицина в Украине находится на чрезвычайно высоком уровне. Вначале в этой сфере царил хаос: приходилось заделывать системные дыры, искать лекарства и оборудование через волонтерские организации. Не хватало крови для переливания. Сейчас возможности действительно большие. Единственное слабое место — эвакуация, во время которой гибнет много людей.
Юстына Лещук в Украине. Источник: личный архивМР: Недалеко отсюда во время Варшавского восстания находился полевой госпиталь. Анна Пшедпелская-Тшецяковская, которой сейчас почти сто лет, работала в нем санитаркой. Она рассказывала мне об эвакуации раненых, о нехватке лекарств, о гниющих, зловонных ранах, из которых мухи выедали омертвевшие ткани. Она все помнит — эти образы с ней до сих пор.
ЮЛ: Вы сейчас говорите о травме. Думаю, что и медики, работающие в Украине, и солдаты, сражающиеся там, уже находятся в состоянии травмы.
МР: А вы?
ЮЛ: У меня есть преимущество: я могу уехать в Польшу — и это действительно дает ощущение безопасности. К тому же у меня нет детей, никто от меня не зависит. Бывает, люди едут в Украину в поисках приключений. У них есть маленькие дети, но для них важнее адреналин. Мне кажется это глупым.
МР: В самом начале полномасштабной войны я разговаривала с украинским солдатом, который лишился ноги и лежал в больнице в Киеве. Он рассказывал, что видел, как русские добивали своих раненых.
ЮЛ: У меня есть видео от друга, который воевал в Бахмуте. В окопах он обслуживал гранатомет МК-19, а позже изготавливал взрывные устройства для дронов. Он рассказывал, что русня спокойно запускала машины туда, где шла их пехота, и ехала по тем, кто еще был жив. Они оставляли тела, которые разлагались и гнили. Он говорил, что смрад стоял такой... Когда через несколько дней он выходил с позиции, от него так несло трупами, что его от самого себя тошнило. Он сражался на «нулевой линии», почти лицом к лицу с противником. Звали его Стефан. Он погиб. Он был родом с пограничья Львовской и Волынской областей, довольно хорошо говорил по-польски.
МР: Вы обсуждали политику, Волынь, польско-украинские отношения?
ЮЛ: Конечно. И не только недавно, когда Зеленский присвоил украинской военной части имя «Героев УПА», а Навроцкий лишил его ордена. Многие солдаты не поняли жеста нашего президента, потому что для них Бандера — борец за независимость Украины. Мне кажется, что это следствие того, что история преподается избирательно. Не хватает более широкого взгляда. Впрочем, у нас тоже. Помню, что мы даже вместе проверяли в польской и украинской Википедии, как там описывается Волынская резня.
МР: В польской версии это геноцид, совершенный украинскими националистами при содействии гражданского населения. В украинской отсутствует слово «резня», есть только «Волынская трагедия» и что это был двусторонний этнический конфликт, взаимные этнические чистки, часть польско-украинской гражданской войны в ходе Второй мировой…
ЮЛ: Мне кажется, мы когда-то обсуждали это за чашкой кофе. Для украинцев национализм — то, что для нас патриотизм. Это слово не имеет там негативного оттенка, то есть разница возникает уже на лингвистическом уровне.
МР: После того как у Владимира Зеленского отобрали Орден Белого Орла, заметили ли вы какие-то изменения в отношении украинцев к полякам?
ЮЛ: Я слышала высказывания вроде: «Польша не будет выбирать нам героев». После всех этих лет войны я знаю, что украинцы — народ упрямый. У этого есть свои плюсы, когда речь идет о войне, и минусы, когда речь идет о дипломатии. Сейчас им нужен этот их национализм, их национальная гордость, чтобы давать отпор России.
Иногда мы спорим. Я говорю им, что в Польше никто не отрицает организованную коммунистами операцию «Висла», что я довольно хорошо знаю Низкие Бескиды, Горный массив в восточной Словакии и юго-восточной Польше, часть Карпат. где полно табличек о лемках и украинцах, которые там жили, что там проходит Фестиваль лемковской культуры и что люди чтят их память. Но наши споры мирные. Лично я не сталкивалась с какими-либо неприятными ситуациями. Может, кто-то что-то и подумал, но мне об этом никто не говорил.
Тот парень, которого уже нет в живых, однажды спросил меня, откуда я родом. Я говорю, что из восточной Польши, по большому счету с Волыни. Я даже рассказала ему, что мой дедушка воевал против УПА. И еще, что потом, в 1990-е годы, у моих дедушки и бабушки жили украинцы. Это были врачи: Лариса и Валерий. Они сидели у подъезда, потому что человек, у которого они должны были переночевать, бросил их, и им некуда было пойти. Бабушка с дедушкой пригласили их к себе. Потом они много лет приезжали торговать на рынке. Я объясняла, что дедушка умел отделять 1940-е годы от 1990-х, а историю — от современности.
МР: История вернулась в современность.
ЮЛ: Из-за политики и политиков. Мне кажется, сейчас украинцам в Польше живется хуже, чем полякам в Украине. Моя знакомая украинка, которая работает в Польше в гуманитарной организации, рассказывала мне, что ее дочь не хочет разговаривать с ней по-украински на улице или в автобусе, потому что боится. А соседка моей сестры, которая работает в одном из супермаркетов в Варшаве, рассказывала, что несколько раз ее обзывали, говорили, чтобы убиралась в Украину. Для меня это страшно: все это показывает, что пропаганда в Польше работает отлично.
МР: В Украине тоже?
ЮЛ: Но она не антипольская. Хотя произошла одна малоприятная ситуация. Когда умер тот парень из Волыни, мы всей группой поехали на похороны. У него можно было поучиться патриотизму, я даже могу сказать, что он был пропольски настроен, понимал, что хорошие польско-украинские отношения идут на пользу нашим народам. Действительно классный парень, непреклонный в борьбе с Россией, воевал в Бахмуте, обучал других, отлично стрелял, изготавливал взрывные устройства для дронов.
На похороны мы привезли наш венок с двумя лентами: одна — в цветах флага Украины, сине-желтая, другая — бело-красная. Мы поставили его у гроба в церкви. Потом, уже на кладбище, осталась только одна лента — украинская. Кто-то отрезал польский флаг. Меня это задело.
МР: Я беседовала с участниками Варшавского восстания о смерти, об умирании в то время, в августе и сентябре 1944 года. Они говорили, что привыкали. Рассказывали, что в какой-то момент у них оставалась только одна мысль: слава богу, не я.
ЮЛ: Это правда. Там, в Украине, когда что-то происходит, тоже возникает мысль: хорошо, что это не наши.
МР: Не из вашей части?
ЮЛ: Да. Естественно, мы думаем о тех, с кем сблизились, с кем работаем. Хотя, конечно, это не значит, что нас не волнует, что в других частях есть раненые, что кто-то погиб. Надо помнить: в кризисных ситуациях у нас, медиков, нет времени на размышления и слезы. Ведь именно тогда работы больше всего. Иногда может даже показаться, что мы грубы, недоброжелательны, что мы вроде роботов.
Когда солдат находится в сознании, мы просим: «Держись, скоро станет легче…» Еще мы даем ему возможность выговориться. Недавно один парень, который лишился обеих рук и сломал ногу, сказал: «У меня нет рук, но в сентябре я женюсь и пойду на свадьбу на своих ногах. К тому же впервые в жизни у меня что-то сломано…»
МР: Что российское оружие делает с телами украинских бойцов?
ЮЛ: Они теряют конечности, остаются без глаз, получают ожоги, иногда их тела сильно деформированы. Дроны повсюду, причем такие, которые летят за человеком и стреляют с высокой точностью. Впиваются. Умеют лететь за автомобилем. Поэтому над дорогами натянуты антидроновые сетки. К сожалению, на поворотах в них должны быть проемы. Поэтому именно на поворотах происходит больше всего атак. У многих машин на крышах установлено оборудование, подавляющее сигнал дронов. Но это работает только для дронов на радиосигнале.
Возвращаясь к раненым, нужно подчеркнуть, что они необычайно стойкие. Солдаты, которые теряют ноги, нередко возвращаются на службу, чтобы стать операторами дронов. В Киеве, в больнице, я встретила бойца, которому только что ампутировали ногу. Он говорил, что после реабилитации вернется на поле боя. В нашем стабпункте были пациенты с тяжелыми ранениями, которые просили их только перевязать — и они сразу вернутся, нельзя же бросить своих.
МР: И что вы в таком случае им говорите?
ЮЛ: Что они вылечатся и вернутся.
МР: А они действительно вернутся?
ЮЛ: Часть из них да.
МР: Среди бойцов есть женщины.
ЮЛ: Как-то раз в стабпункт попала раненая 19-летняя девушка. Еще совсем ребенок.
МР: Моей дочери столько.
ЮЛ: Это был вечер накануне моего отъезда. Привезли ее и парня, которому нужно было сделать дренаж грудной клетки. О себе он не беспокоился, все время спрашивал об этой девушке.
МР: Она выжила?
ЮЛ: Да, у нее были сложные переломы голени.
Окровавленный бронежилет. Источник: личный архивМР: А если солдат умирает на операционном столе, то...?
ЮЛ: Иногда я плачу. Как-то раз случилось так, что раненый умер в машине скорой помощи, в которой я ехала. У него были множественные кровотечения, и реанимация не помогала. Мы ехали очень быстро. Массаж сердца, лекарства, несколько раз остановка кровообращения. Когда оно остановилось в очередной раз, мы уже знали, что это конец.
По радио нам сообщили, что мы должны отвезти его туда, куда доставляют тела. Уже стемнело. Когда мы вошли в это здание, нашего водителя вырвало. А я запомню эту вонь навсегда. Но нам еще нужно было вытащить трубки из тела, обмыть его и застегнуть мешок.
МР: Это был морг?
ЮЛ: Нет. Еще нужно учесть, что это было летом. На следующий день тела должны были оттуда увезти.
МР: Как украинские солдаты, с которыми вы знакомы, относятся к Владимиру Зеленскому?
ЮЛ: Все хотят, чтобы война закончилась. Полномасштабная фаза продолжается уже почти столько же, сколько длилась Вторая мировая. Есть те, кто говорит, что Зеленский — не их президент, потому что они его не выбирали, но в вопросах войны и международных отношений они стоят за него горой.
МР: А как насчет морального духа?
ЮЛ: Вначале, когда я с ними познакомилась, они еще находились на такой стадии…
МР: Эйфории?
ЮЛ: Нет, скорее, сдержанного оптимизма. Потом наступила очередная зима, и еще одна, и еще. В прошлом году они испытывали разочарование. Сейчас у меня сложилось впечатление, что они находятся на этапе: «У нас есть то, что есть, нужно как-то организоваться в этих условиях, бороться». Есть те, кто записывается на заочное обучение, чтобы иметь возможность заниматься чем-то полезным для себя во время отпусков, а другие пытаются развернуть какой-то бизнес в своих родных краях.
Все стараются приспосабливаться к реальности. Я помню рассказы моей бабушки со стороны отца о войне. Она говорила, что то оккупантами были то немцы, то русские, и что в деревне лучше было иметь немца, чем русского, потому что немец мылся, а русский был грязным и насиловал. Я не думала, что доживу до времен, когда это повторится спустя более 80 лет после Второй мировой войны.
Переводчик Полина Козеренко, редактор Ольга Чехова
Благодарим портал Onet.pl за возможность публикации.
