31 августа 1939 года. Страницы газеты Kurier Warszawski пестрят сообщениями: «Отменено движение междугородных поездов», «Производственные условия во время войны будут сложными», «Управление варшавской телефонной связи просит абонентов ограничить разговоры только самыми важными и краткими». Среди призывов копать противотанковые рвы и записываться на санитарно-спасательные курсы Католического союза полек — анонс: второго сентября в варшавском Новом театре состоится спектакль «Чудо-Баба», трагикомедия в трех актах, насквозь пропитанная сатирой на Гитлера и режим Третьего рейха.

И действительно, на второй день Второй мировой войны столичная премьера состоялась. В зале сидели 15 зрителей, среди них автор — одна из самых известных польских поэтесс-модернисток Мария Павликовская-Ясножевская.

Мария Павликовская-Ясножевская. Источник: Национальный цифровой архив Польши

В это время писательница, родом из Кракова, живет в Варшаве: сюда только что перевели служить ее мужа — капитана авиации Стефана Ясножевского, «Лётека». Ему выделили служебную квартиру в районе Мокотув, но пока ее обставляли мебелью и украшали картинами, супруги жили в «Бристоле», где у них были особые привилегии — на шестом этаже роскошного отеля находилась мастерская отца Марии, известного художника Войцеха Коссака.

Только что, в августе, вышла новая, 13-я книга Павликовской-Ясножевской — поэзия в прозе «Поэтические наброски» (Szkicownik poetycki). Писательница в зените славы и творческого расцвета.

Она всегда появляется на публике, закутанная в шали, платки или меха, под вуалью. Издалека — как кокон бабочки, вспоминали знакомые. Эта эфемерность ее образа, оторванность от земного, витание в облаках, казалось, составляли эссенцию самой ее натуры и стали характерной особенностью творчества. Поэтесса даже влюблялась в основном в летчиков и моряков — как будто пыталась держаться ближе к небу или чему-то далекому от обыденности.

Берег, в бледном вечернем свете
лиловеющий, полускорбя,
и парус, опирающийся о ветер,
как моя мысль — о тебя. Перевод Анатолия Нехая.

Эфемерность испарилась в сентябре 1939 года. Это время стало переломным в жизни Марии Павликовской-Ясножевской, разделило ее на мирное, семейное, богемное, триумфальное «ДО» и военное, изолированно-эмигрантское, неизлечимо онкологическое «ПОСЛЕ».

По словам Рафала Подразы, исследователя истории рода Коссаков, когда началась война, Мария Павликовская-Ясножевская сперва не намеревалась покидать Польшу. Однако жена министра иностранных дел Юзефа Бека предупредила: немцы внесли писательницу в список лиц, подлежащих ликвидации. Да-да, из-за пьесы «Чудо-Баба», которая еще недавно не сходила с передовых сцен польских театров.

Спектакль «Чудо-Баба» в городском театре имени Юлиуша Словацкого в Кракове. Мария Павликовская-Ясножевская (сидит справа, в шляпке) в окружении актеров. Источник: Национальный цифровой архив Польши

Прямо из «Бристоля» супруги Ясножевские отправились на машине во Львов, оттуда через Залещики — в Бухарест, затем через Белград и Рим — в Париж. В конце концов Мария с мужем поселились в Блэкпуле в Великобритании: здесь на базе авиации Королевских военно-воздушных сил Стефан будет нести службу.

Мария Павликовская-Ясножевская издала в эмиграции еще два поэтических сборника: «Роза и горящие леса» и «Жертвенный голубь». Она болезненно переживала потерю связей с родными, которые остались в Польше, и отсутствие вестей об их судьбе. Впоследствии поэтесса узнала о смерти отца, а затем и матери — эти драмы еще больше подорвали ее психическое и физическое здоровье. После года борьбы с онкологическим заболеванием в тяжелой форме 54-летняя Мария Павликовская-Ясножевская тихо ушла из жизни во сне в манчестерской больнице.

После смерти жены Стефан замкнулся в себе, бросил службу, никуда не выходил. Он до конца жизни говорил о покойной жене в настоящем времени. Только спустя много лет согласился встретиться с сестрой Марии, Магдаленой Самозванец, которая приехала в Великобританию, чтобы собрать материалы для книги о поэтессе. Но все равно Стефан не отдал ей самое дорогое — письма.

Лилька из Коссаковки

С детства Мария и Магдалена были неразлучны — даже какое-то время одевались одинаково, как близнецы. Мария — витающая в облаках и меланхоличная, но с прекрасным чувством юмора. Магдалена — приземленная и задиристая, всегда в движении. И обе — щедро одаренные художественным чутьем.

В целом Коссаки — уважаемый творческий род. Дедушка Марии, Юлиуш Фортунат Коссак, был признанным художником, прославившимся прежде всего батальными полотнами и исключительным мастерством в изображении лошадей. О нем поэтесса пишет:

Дед сидел в мастерской у мольберта,
попыхивая сигарой
кисть приложив к губам, задумывался надолго,
стряхивал пепел на дно пепельнички старой.
Смешивал на палитре фиалковый сок,
дождевые капли с зеленью весенней,
миндальное молоко — с сиеной. Перевод Давида Самойлова.

Отец Марии — не менее известный живописец Войцех Коссак, чьи полотна лично заказывали для своих коллекций Франц Иосиф и Вильгельм II.

Портрет Марии Павликовской-Ясножевский, Войцех Коссак. Источник: Wikipedia

Брат Марии, Юлиуш Коссак, также выбрал живопись, однако он не достиг художественного уровня отца и деда. Сестра, Магдалена Коссак, стала популярным автором сатирических произведений, которые публиковала под псевдонимом Самозванец. Тетя, Зофья Коссак (Щуцкая), была писательницей, Праведницей народов мира и деятельницей подполья во время оккупации. А племянницу Марии Павликовской-Ясножевской, Симону Коссак, знают как выдающуюся ученую-натуралистку.

Родовое гнездо Коссаков — неоготическая вилла в центре Кракова — летом утопала в густой зелени садов. Несколько пристроек служили художникам-Коссакам мастерскими. Сам дом делился на «мужскую» и «женскую» половины. В саду и флигелях жила целая стая сиамских кошек. На некоторое время здесь даже «прописалась» ручная обезьянка, но животное оказалось слишком озорным, и с ним пришлось расстаться. Более воспитанным оказался Флорек — бельчонок, который привязался к Лильке (так дома называли Марию) и даже отказывался от еды, когда хозяйка на несколько дней уезжала из дома.

Вилла художника Войцеха Коссака в Кракове. Источник: Национальный цифровой архив Польши

Лилька, Мадзя и Юлиуш росли в творческой атмосфере и богемном кругу: в Коссаковку часто заглядывали Генрик Сенкевич, Игнаций Ян Падеревский, Винцентий Лютославский, Винцентий Поль, Адам Аснык, Хелена Моджеевская, Станислав Виткевич, Яцек Мальчевский.

Однажды, играя перед виллой, Лилька упала и сломала руку. То ли гипс наложили неудачно, то ли кость срослась неправильно, По другой версии, причиной деформации стал перенесенный в детстве полиомиелит. но со временем у девочки начал искривляться позвоночник. С тех пор ей всю жизнь приходилось носить ортопедический корсет, а асимметричность осанки маскировать под шалью и платками, которые лишь усиливали меланхоличный шарм поэтессы.

Если не считать этого трагического эпизода, детство Лильки было безоблачным. Более того — дочери Коссака, родившиеся в привилегированной семье, буквально купались в роскоши. У них были самые дорогие украшения, самые модные платья и шляпки-чулочки-перчатки из Франции и Вены. Они путешествовали по Европе, отдыхали на Ривьере (Лилька даже взяла туда с собой Флорека). А папа-Коссак тем временем рисовал, рисовал, рисовал, чтобы хватило на все прихоти юных барышень.

Но любовь к роскоши не мешала девушкам развивать таланты и получать образование. В Коссаковку приезжали частные учителя музыки и языков — французского, немецкого и английского. Впоследствии Мария как вольная слушательница посещала лекции в Краковской академии искусств, а дома зачитывалась Ницше и Метерлинком. А еще увлекалась оккультизмом, сатанизмом, астрологией. Верила в карты таро, каббалу, талисманы против сглаза и… силу молитвы святому Антонию. Над кроватью поэтессы висел портрет Бафомета. Символическая фигура, существо с козлиной головой, крыльями, женской грудью и факелом между рогами. Аллегорический образ, олицетворяющий единство противоположностей. А призраки, фата-моргана, инкубы, черти на Лысой Горе, ведьмы и гадалки стали частыми образами ее поэзии. Например, в стихотворении «Розовая магия»:

На золотой горелке
жгу я розу-сестрицу,
перышко черной птицы
да сердце человека.

Никто не убит, не опоен,
никто не сведет со света:
сердце — ничье. О, это
мое — и ничье другое.

Я голубка не душила,
чары мои бескровны:
к чародейской жаровне
я душу свою сложила. Перевод Ольги Седаковой.

Полки библиотеки Марии Павликовской-Яножевской прогибались под тяжестью книг по черной и белой магии, которые Войцех Коссак, несмотря на протесты жены, ревностной католички, привозил из Парижа.

Мария Павликовская-Ясножевская в письме ко второму мужу, Яну Павликовскому

Все эти мистические книги дают мне чувство облегчения. Как будто я, протерев глаза, смотрю с высокой горы на землю, на род человеческий, на свою жизнь — и в этом самоотречении обретаю покой. Я с детства испытывала тягу к таким вещам, не знаю почему, но уважала антикваров, цыган, старых евреев. Церковь казалась мне пустой и бессмысленной, зато в мистицизме, в волшебных сказках я находила пищу для фантазии.

Спутница «скамандритов»

Поэтесса дебютировала в 1922 году: сначала тремя стихотворениями в журнале «Скамандр», а затем сборником «Голубые небылицы» (Niebieskie migdały), который произвел фурор в литературном сообществе. Женский эротизм, много телесности и мистики, яркие и точные образы, фольклорные мотивы — и все это приправлено тонкой иронией. По форме это была высшей пробы авангардная поэзия, в которой одновременно прослеживалась стройность классической формы. Именно за это Марию Павликовскую-Ясножевскую так ценили «скамандриты».

Последующие сборники, выходившие один за другим, лишь подтверждали: в польской литературе появилась сильная поэтесса: «Розовая магия» с авторскими иллюстрациями к стихам, полным магии и спиритизма; «Поцелуи» — плотные и афористичные четверостишия, заканчивавшиеся пуантом; «Дансинг. Бальная записная книжка» Różowa magia (1924), Pocałunki (1926), dancing. karnet balowy (1927). — полностью авангардный по форме и содержанию, например «Крик джаз-бэнда»:

говоришь мол джаз-бэнд слишком дикий
плачет воет как ветер в трубе
привыкай
говорю я тебе
наша жизнь это стоны и крики
ноты жизни – страдания дикий фальцет
с этой музыкой мы появились на свет Перевод Игоря Белова.

Анна Насиловская, литературовед, биограф Марии Павликовской-Ясножевской

Сборник «Дансинг» оказался с художественной точки зрения еще более современным, чем «Поцелуи». Никто из скамандритов в межвоенный период не был столь «авангардным». Язык поставангардизма впоследствии успешно освоили Казимеж Вежинский и Ярослав Ивашкевич, но произошло это уже в 60-х годах ХХ века.

Лилька, выросшая среди холстов, мольбертов и красок, обладала особой восприимчивостью к цвету. Впрочем, и начинала поэтесса как талантливая акварелистка, и кто знает — если бы она не выбрала поэзию, возможно, продолжила бы живописную линию рода Коссаков?

Краски проступают едва ли не в каждом стихотворении Павликовской-Ясножевской, о чем свидетельствуют уже сами названия: «Фиалковый епископ», «Бирюзовая канцона», «Серебристая бурбонская лилия», «Черное вино», «Краски моря», «Красные часы» и, конечно же, «Розовая магия».

Мария Павликовская-Ясножевская. Источник: Национальный цифровой архив Польши

Официально Павликовская-Ясножевская не входила в круг «скамандритов», однако они называли ее своей спутницей и выскоко ценили как поэтессу. Подобно Юлиану Тувиму и Антонию Слонимскому, она с помощью поэтического языка, близкого к разговорному, обыгрывала прозу повседневной жизни:

Короткие дымные трубы — как башни без цели
и склада.
И труб водосточных корыта, где плещутся дни
и недели.
И грустные гнезда балконов, пристанище старых
и слабых,
с чугунной могильной решеткой, с подкладкой
из плесневой цвели. Перевод Владимира Британишского.

Скамандриты любили Павликовскую-Ясножевскую — и как поэтессу, и как подругу по богемной жизни, в частности по культовому варшавскому кафе «Земянская». А ее остроты и причуды придавали этой тусовке еще большего колорита.

Ярослав Ивашкевич, из книги воспоминаний «Аллея друзей»

Тогда они Мария Павликовская и Магдалена Самозванец. возились с лемуром, которого Лилька получила от одного из своих экзотических поклонников. Лемур был невыносим: прыгал по мебели и по головам, царапался и бушевал. И все же миловидный — с блестящими глазками и острыми ушками. Хотя и слишком уж глупый. Особенно ненавидел его Слонимский — лемур прыгал тому на лысину и срывал пенсне с носа.

Поэтесса была особенно близка с Юлианом Тувимом. Возможно, их сблизил общий интерес к мистицизму? Тувим брал у Павликовской почитать оккультные книги и посвятил ей стихотворение, которое начиналось со строк:

О, старомодная молодая дама из Кракова!
Берегись! Епископ заходится криком, трясет крестом!
На луг ты выходишь в ночи искать цвет-слова,
Ворожишь, чтоб пахли лавандой и чабрецом. Перевод Полины Козеренко.

Литературная премия города Кракова. Церемония награждения Марии Павликовской-Ясножевской, на фото среди прочих: лауреатка, Войцех Коссак и Магдалена Самозванец. Источник: Национальный цифровой архив Польши

«А все же я земля твоя и небо?»

Поэтесса часто влюблялась — и не только в стихах.

Ирена Кшивицкая, писательница, подруга Марии Павликовской-Ясножевской

Павликовская была человеком необыкновенного, утонченного остроумия. Сама тихонько смеялась над своими неожиданными ассоциациями, сокращениями и сумбурностью, сыпала изысканными словами — не произнося букву «р». Окутывала своего собеседника какой-то гипнотической дымкой, и тот мгновенно попадал под ее чары. Именно этим чарам я приписываю то, что в Лильку, несмотря на ее физический недостаток, мужчины влюблялись без памяти.

Она трижды выходила замуж — и каждый раз меняла фамилию, чем доводила литературных критиков до исступления. Мария Коссакувна — Бзовская — Павликовская — Ясножевская. В конце концов закрепилась двойная: Павликовская-Ясножевская. Именно под ней мы знаем поэтессу — благодаря послевоенным библиографам, которые попытались упорядочить хаос, возникавший из множества фамилий.

Первый брак в 1915 году — с австрийским ротмистром Владиславом Бзовским — продлился всего год. «Не сошлись характерами»: Лилька витала в облаках, жила искусством и метафорами, тогда как Владислав не чувствовал поэзии и не ценил творчество жены. А это было непростительным грехом. Магдалена Самозванец сравнивала Бзовского с петухом, который женился на орлице — и был ее недостоин.

Со вторым мужем — писателем и фольклористом Яном Генриком Павликовским — Мария (еще будучи женой Бзовского) познакомилась в кафе. Это была любовь с первого взгляда. В 1919 году пара поженилась в вавельской часовне и поселилась в Закопане, в вилле «Под пихтами». Но через несколько лет и этот брак распался: Павликовский влюбился в австрийскую балерину и уехал с ее труппой на гастроли по Европе. Он так увлекся, что и сам стал выступать на сцене — в маске и под псевдонимом Князь Орлов. Когда танцовщица родила ему дочь, Павликовскому пришла в голову гениальная идея: предложить преданной жене Лильке усыновить ребенка. Поэтесса, конечно же, отказалась.

Именно тогда из-под пера Марии (еще Павликовской) появляются яркие женские образы — нежные и несгибаемые амазонки и кариатиды, Офелия, Ника, Венера, Мадам Баттерфляй, Сапфо и даже женщина-Икар.

Ее поэзия в целом была для женщин и о женщинах. В этот период Лилька пишет цикл смелых эротических стихов, публикуется в литературных журналах, читает радиопостановки по своим пьесам и ведет активную богемную жизнь.

Расставшись с Павликовским в 1927 году, Мария заводит роман со Станиславом Виткевичем (который в то время был женат на ее двоюродной сестре — Ядвиге Унруг). В перерывах между порывами страсти они работают над театральной пьесой, которая не сохранилась. А еще Виткаций пишет портреты Павликовской.

Портрет Марии Павликовской-Ясножевской, Станислав Виткевич. Источник: pinakoteka.zascianek.pl/Witkacy / Wikipedia

Вскоре Мария Павликовская с головой погружается в новую любовь — к португальскому летчику и поэту Сарменту де Бейрешу, с которым познакомилась по переписке. Она поехала к нему в Париж, и в результате нескольких недель бурного романа появился сборник «Париж», поэма «Колдуньи Парижа» и впоследствии стихотворение «Женщина и летчик» (в оригинале оно называется Kochanka lotnika, т.е. «Любовница летчика»).

Мария Павликовская вообще любила путешествовать, в частности по Италии, Турции, Северной Африке и Франции. Благодаря необычным, а порой и экзотическим образам, навеянным путешествиями, творчество Лильки стало еще более выразительным и современным.

Но, как говорится, не поэзией единой. Пьесы Марии Павликовской (а их она написала около 15) критики сравнивали с произведениями Мольера, Бернарда Шоу и Оскара Уайльда — за блестящую иронию и социальную проницательность. Среди самых интересных — фантастическо-футурологический «Любовник Сибиллы Томпсон», где пожилая женщина благодаря магическому омоложению получает шанс на страстную любовь. В аллегорически-символических «Муравьях», написанных под влиянием Метерлинка, представлен образ цивилизации ХХ века как гигантского броуновского муравейника. Ну, и уже упомянутая «Чудо-Баба» — гротескная сатира не только на тоталитаризм, но и на навязываемые обществом женские роли — покорной жены и матери. «Kochanek Sybilli Thompson» (1926), «Mrówki» (1936), «Baba-Dziwo» (1938). Писательница не сторонилась острых тем — писала о праве женщины на аборт и о естественности внебрачных отношений, из-за чего ее пьесы часто считали скандальными.

Мария Павликовская-Ясножевская в интервью Людвике Цехановской, 1936 год

Я пришла к выводу, что драматическое искусство мало чем отличается от поэтического. Стихотворение — это миниатюрная драма, а драма или комедия — большое стихотворение, только чрезвычайно трудоемкое.

Летчик Лётек и эмиграция

За Стефана Ясножевского, офицера военно-воздушных сил, который был на десять лет ее моложе, Мария Павликовская вышла в 1931 году в Познани — втайне от семьи, чтобы избежать нравоучений и лишних комментариев. В этом мужчине, детство и юность которого, кстати, прошли на Волыни и в Киеве, Мария обрела настоящую опору.

Войцех Коссак с Магдаленой Самозванец и Ежи Ясножевским в гостиной Коссаковки. Источник: Национальный цифровой архив Польши

В эмиграции в Великобритании именно Лётек (так Мария ласково называла мужа) стал для нее поддержкой — помогал в минуты отчаяния, вызванного военными новостями, и вдохновлял. Поэзия Марии Павликовской-Ясножевской этого периода проникнута катастрофизмом, ностальгией по Польше и экзистенциальными тревогами, связанными с приближением старости.

Мир — как одна из старых-старых гравюр,
черных и страшных: война, мор, голод… Перевод Полины Козеренко.
— пишет она в стихотворении «Дорога»

Литературовед Ежи Квятковский выделил три этапа творчества Марии Павликовской-Ясножевской: первый — пронизанный любовной тематикой, второй — обращенный к природе, а третий, пришедшийся на период эмиграции, — наполненный мотивами смерти, которые оказались пророческими.

В манчестерской больнице у постели тяжелобольной жены неустанно дежурил Лётек; изредка к ней наведывался и близкий друг — скамандрит Антоний Слонимский. Мария Павликовская-Ясножевская тяжело переживала, что находится вдали от охваченной войной Польши и своих соотечественников. Как вспоминала Ирена Кшивицкая, накануне смерти писательница позвала к себе Слонимского и прошептала: «Передай им ТАМ… что я — с ними».

*

Писательницу похоронили на кладбище в Манчестере. Лётек настоял, чтобы рядом с именем Мария стояла только одна фамилия, его — Ясножевская.

Песни на ее стихи исполняли Эва Демарчик, Чеслав Немен, Кристина Янда, Кая, Sanah. И главное — их до сих пор любят и цитируют по памяти.

В гобеленовых сапфирах, в шелковистой шерсти песне
позабыться мне пора;
в мир зарыться, чуждый миру, в чудо,
всех чудес чудесней,
цвета павьего пера.
Пропустить сквозь шерсть небрежно, процедить
сквозь нитки душу,
в шерстяной закутать лес
и в задумчивости нежной отдохнуть, лицо уткнувши
в травы цвета Веронез.

Надо мной гирлянды листьев лето красное умножит,
и в сияющем венке
я улягусь на пушистом, на цветочном, мягком ложе
с белым веером в руке. Перевод Валерия Акопова.

Источники: Anna Nasiłowska. Maria Pawlikowska-Jasnorzewska, czyli Lilka Kossak. Biografia Poetki. Wydawnictwo: Estymator, 2024; Mariola Pryzwan. Lilka. Maria Pawlikowska-Jasnorzewska we wspomnieniach i listach. Wydawnictwo MG, 2015; Jerzy Kwiatkowski. Dwudziestolecie międzywojenne. Wydawnictwo Naukowe PWN, 2011; Jarosław Iwaszkiewicz. Aleja przyjaciół. Wydawnictwo Czytelnik, 1984; Małgorzata Czyńska. Kobiety Witkacego. Metafizyczny harem, Wydawnictwo Znak, 2016; Franciszek Czekierda. Maria Pawlikowska-Jasnorzewska – poetka i miłośnica // Pisarze.pl; Rafał Podraza. „Wojnę szatan spłodził”. Autorka nie godziła się na publikację tego tekstu // Polskie Radio 24.pl; Marcelina Obarska. Maria Pawlikowska-Jasnorzewska, „Baba-Dziwo” // Culture.pl.

Переводчик с украинского Полина Козеренко, редактор Ольга Чехова